Тема: Строчу в строчку

 1. Автор: Ирина Ко от 07.03.2013 12:30:00
Памяти новогоднего холодца

Броня была колдуньей. Колдовала она в семиметровой кухне хрущёвской пятиэтажки. Не то чтобы семейство её сына из четырёх человек постоянно было голодно, просто Броне нравилось сотворять что-нибудь эдакое, никем доселе не творимое. Броня извлекала из холодильника банки, коробки, пакеты, смешивала их содержимое, досыпала, доливала, нарезала - и жарила на сковородке. Или ставила в духовку. А иногда тушила в утятнице. И в доме воцарялся запах.
А потом это жареное или печёное перекочёвывало на стол. Тогда на запах сбегались к столу взрослые и дети, жевали, мычали от удовольствия, закатывая глаза, качали головами и причмокивали.
Броня за стол не садилась. Она стояла рядом, скрестив руки на груди, - невысокая, полноватая, в синей шерстяной кофте и тёмной юбке до колен, простых чулках "в резинку", бархатных тапках и переднике. Смущаясь от похвал, поправляла перламутровую заколку на седых волосах, улыбалась и уносила со стола опустевшую посуду.

К чаю Броня подавала пироги: песочный с фруктами, разрешеченный румяными полосками теста, или яично-жёлтый бисквит, посыпанный разноцветным пшеном, или дрожжевой с маком, или...
Вершиной её колдовства стал пирог "из ничего". Когда дотошная соседка выясняла у Брони, из чего готовится такой воздушный пирог, та раскрыла секрет:
- Воздушные пироги готовятся из ничего.
Внучка уточнила:
-Бабушка приготовила пирог из ни-че-го! Из ни-капусты и из ни-яйцев!

Дважды в неделю Броня ходила на рынок. Продавщицы в молочном ряду, поддев деревянной лопаткой тонкие пласты домашнего творога, протягивали их Броне на пробу. Она снимала с лопатки влажный пористый кусочек, нюхала его и, положив в рот, размазывала языком по нёбу, одобрительно кивая:
- Сегодня неплохой получился, правда, кислит немного, - и переходила к следующей лопатке. - А этот суховат, такой для сырников годится, ну а мне просто на завтрак нужен, чтобы со сметаной.
Сметану, густую, с кремовым оттенком, Броне наливали ложкой на тыльную сторону ладони. Она слизывала эти большие капли и, отыскав подходящий вкус, ставила перед продавщицей литровую банку. Сметана лилась в банку широкой лентой, и молочница, покачивая бидоном, укладывала один слой ленты на другой.

В висящие на крюках красные мясные шматы Броня тыкала длиннозубой вилкой, рассматривала со всех сторон, и когда выбранный кусок шлёпался на прилавок, придирчиво поводила носом.
Кур Броня покупала у старого еврея-резника. Кашрут она не соблюдала, но считала, что резать кур, тем не менее, нужно по определённым правилам. Бронины куры были огромными и белокожими. Согнутыми ляжками и прижатыми к тушке крыльями они напоминали младенцев. Курицу резник заворачивал в белую бумагу - газет Броня не признавала.
Всё купленное она складывала в две большие сумки, которые именовала кошёлками, и везла автобусом до самого дома. Помочь Броне было некому, и она тащила тяжёлые кошёлки, часто останавливаясь и ставя их на землю. Отменить походы на рынок или хотя бы уменьшить количество покупок Броня не соглашалась. План колдовства продумывался заранее, и она ни за что не хотела его менять - ни качественно, ни количественно.

В Брониной стряпне были блюда, которыми она особенно гордилась. Одним из них, непревзойдённым, по всеобщему признанию, стал куриный холодец. Он выходил у Брони прозрачным, тонко пахнущим чесноком и лавровым листом, с большим количеством мяса. Холодец был крепким от множества сваренных в бульоне ножек, но нежным на вкус. Куриный бульон Броня варила несколько часов, уваривая жидкость наполовину. К концу варки мясо само отваливалось от костей. Броня аккуратно разрезала его и раскладывала на огромном глубоком блюде. И вот тут в святая святых - кухню - допускались внуки. Им разрешалось прикоснуться к таинству колдовства, а именно - заняться обгладыванием костей. Мясистые лапы, крылья и хрящики делились поровну, и уже через несколько минут на отдельной тарелке покоился вываренный добела и расчленённый куриный скелет.

Скелет не представлял собой никакой ценности, его, как правило, выбрасывали, пока однажды школьная учительница биологии не дала Брониному внуку задание: сделать зоологическое учебное пособие.
Для максимальной наглядности пособия в этот раз купленная курица была особенно крупной, количество варёного мяса значительно превысило холодечную потребность, а посему оно пало жертвой Брониного колдовства в виде мясного паштета. Кости же, тщательно обглоданные и высушенные, Броня пронумеровала и, согласно нумерации, пришила к куску плотного картона.
Наглядное пособие "Скелет домашней птицы", завоевав первое место на школьной выставке, навечно осталось экспонатом в кабинете биологии, пережив и биологичку, и саму Броню.

В праздники Броня умудрялалась наколдовать столько, что стол казался накрытым скатертью-самобранкой. Любимым праздником был у Брони новый год.
Новогодняя суета начиналась обычно за пару дней до. Меню, составленное Броней, утверждённое и дополненное на домашнем совете, учитывало восьмерых взрослых и четверых разновозрастных детей. Традиционные салат оливье, винегрет и селёдку под шубой Броня вычеркнула из своего списка, оставив за собой, не считая пары-тройки паштетов, лишь форшмак, жаркое, наполеон и, разумеется, холодец.
Но пришедшую на рынок утром двадцать девятого декабря Броню ждал удар: резник заболел. Металлическую дверь его лавки охранял суровый амбарный замок с прилепленным к нему пластилином тетрадным листком:
"Граждане! За курями ходите до Васи ". До Васи Броня не пошла, а пошла прямо к администратору рынка, выклянчила у него адрес резника и уже через час стояла перед низкой калиткой резникового дома. Резник ничуть не удивился Броне, отвёл её в курятник и сипло предложил:
- От, мадам Броня, вибирайте, какая на вас смотрит!

Пока резник подвергал курицу подобающему обряду, Броня чаёвничала с его женой, нахваливая айвовое варенье, и купила у неё пару десятков свежеснесённых яиц. Домой она вернулась около полудня и только часам к восьми, покончив с домашними делами и, бормоча одной ей понятные заклинания, принялась творить.
К полуночи готовый, пока ещё жидкий, холодец на неизменном блюде был водружён на верхнюю полку холодильника и оставлен там до той поры, когда сделается украшением новогоднего стола. На сей раз, ожидая, пока остынет бульон, Броня накроила оранжево-морковных звёздочек, кружочков и треугольников и симметрично разложила их на блюде вместе с кусочками мяса и несколькими веточками петрушки. Залитое прозрачным бульоном, это походило на картинку в калейдоскопе.

Новогодняя трапеза началась интенсивным поглощением холодных закусок. Все расселись за уставленным многочисленными салатницами и прочими тарелками столом, Броня расчистила значительную площадь в его середине и отправилась на кухню за холодцом. Она торжественно внесла блюдо в комнату и в паре шагов от стола повернула его, поставив вертикально, к замершей от восторга компании. Компания дружно ахнула. "Бронечка, постойте так, это ж произведение искусства, такое обязательно нужно запечатлеть, щас-щас, свету мало, включите свет, воот, хорошо, Броня, улыбочку, ещё разочек, что вы все так кричите?.."
Как-то сразу отлипнув от краёв, холодечное великолепие разноцветной медузой соскользнуло с блюда и смачно плюхнулось на паркет, разлетевшись по нему множеством осколков, в каждом из которых, будто только того и ожидая, немедленно вспыхнули мерцающие красно-зелёно-жёлтые огни ёлочной гирлянды...

В семейном альбоме, рядом с фотографией учебного пособия по зоологии, - фото, датированное 31 декабря 1975 года. На фото - Броня с совсем ещё целым, но уже начавшим своё смертельное скольжение холодцом.



 2. Автор: Глагол от 07.03.2013 16:23:08
Говяжьи ножки нужно добавлять... это я как фотограф:))

И где такое счастье происходило, чтобы и резник, и куры...? Моя бабушка на пейсах всякий раз покупала курицу для бульона на рынке и тайком несла к резнику-нелегалу. При том, что фабрично забитого и культурно общипанного бройлера можно было купить без проблем... А потом варила два часа и ругалась, что снова старую птицу подсунули. А кто ж продаст молодую и яйценоскую? Ирина, Вы жили в раю! Ну, или Броня Ваша...


 3. Автор: Ирина Ко от 07.03.2013 16:31:28
Мы-таки жили в раю! Этот рай назывался Крымом...

 4. Автор: Ежи Туманек от 09.03.2013 11:25:49

Ой, вместе с тем холодцом вы-таки разбили мое сердце. Пишите скорее Холодец-2, где главный герой чудесным образом оживает. Невозможно же вдруг и трагично расстаться с таким счастьем. Взволонованная читательская масса стучит вилками по пустым тарелкам.




 5. Автор: Ирина Ко от 09.03.2013 14:26:46
Ах, Ежи-Ежи! Холодец мы-таки похоронили с почестями... Но читательскую массу голодной не оставлю. Накормлю котлетами...

 6. Автор: Ирина Ко от 09.03.2013 14:36:14

Нескучные котлеты

Ну вот. С сегодняшнего дня я - мать израильского офицера. Готовлю праздничный ужин. Никаких деликатесов - офицерские пристрастия пока не вышли за пределы солдатской кухни. Моей. А именно - жареной картошки с куриными котлетами. Котлеты - это просто.

Ясное дело, фарш. Лук, порезанный и обжаренный до прозрачности. Вымоченный сухарь. Нет сухаря... Хорошо, багет. Свежий. Чеснок не добавлю - вечером сыну на концерт.
...Яйцо, соль, перец. Скучно и однообразно. У попа была собака... Майонез можно. Всё равно - скучно.

Я в детстве котлеты не любила. Однажды меня из Симферополя везли поездом к бабушке в Харьков, всю ночь. А перед отъездом накормили. И уже у бабушки дома заметили, что одна моя щека слегка выпирает. Оказалось, там прячется кусок вчерашней котлеты. Измочаленный и неглотабельный.

Стряпня для меня процесс творческий. Фантазийный. Терпеть не могу повторения и банальности. И никаких готовых рецептов! Этим я в бабушку Любу. Бабушка замечательно готовила. Оладьи у неё были - объеденье! И всегда - разные. Я иногда спрашивала - что ты в тесто кладёшь? Она отвечала на идиш: абиселе дус, абиселе енц. То есть, немного того, немного сего, если не переводить дословно. Но дословно лучше не переводить. У бабушки всё было вкусно - и куриный бульон с белыми шарами из мацы, и фаршированная рыба, вмурованная в красный прозрачный холодец, и кисло-сладкое жаркое с черносливом, мёдом и кусками чёрного хлеба, и пирог со сливовым джемом. А свекольная окрошка! Это же песня... Сотворялась она вот как. Раскусоченная свёкла утрамбовывалась в трёхлитровую бутыль, заливалась водой, закрывалась марлей и квасилась под солнцем на подоконнике до вырастания белой плесенной плёнки. Так рождался свекольный квас. Бабушка процеживала загустевшую тёмно-красную жидкость и хранила её в холодильнике. Мы ели окрошку: нарезанные кубиками свежий огурец, варёная картошка, крутое яйцо, накрошенный зелёный лук, молодой чеснок и укроп заливались холодным свекольным квасом. И туда плюхалась ложка рыночной сметаны. И всё это - летом, в жару. Тот не знает наслажденья...

... А что, если вот эту толстенную луко-порейную палку туда же? В смысле, через мясорубку. Вместе с багетом и тем, что до прозрачности. И эти вот листья с экстатическим запахом, базилик! Мелко порубить и вместе со щепоткой душистых приправ, купленных на арабском рынке, в фарш, а?

Офицерскому телу нужна масса, я так думаю. Хотя бы приближающаяся к шестидесяти кило. Для мало-мальской солидности. Бабушка тоже так думала, когда её сын вернулся с фронта. И поэтому однажды открыла тяжёлую дубовую дверь лекционного зала харьковского политеха прямо во время лекции:

- Извините, профессор, я на минуточку, - для бабушки, кончившей ликбез в тридцать пять лет, все преподаватели были профессорами, - хочу отдать Муле оладьи, пока горячие. Он всю ночь занимался и только курил, а позавтракать не успел.

Она стояла посреди амфитеатра перед сотней студентов с посудиной, накрытой белоснежной накрахмаленной салфеткой. Ничуть не робея - невысокая, полная, с красивым холёным лицом, не знакомым ни с какой косметикой. Мать пришла покормить сына, с вопиющей худобой которого она отважно сражалась.

И лектор, "не еврей, но очень порядочный человек", как выражалась бабушка, сказал:
- Кто здесь Муля? Спуститесь и возьмите у матери еду. Разрешите с вами познакомиться, - он протянул бабушке руку и представился.
- Любовь Вольковна, - бабушка смущённо улыбнулась. Она всегда так улыбалась.
- Позвольте, Любовь Вольковна, поцеловать вашу руку. Я вами восхищаюсь!

...Теперь немного масла на сковородку и хорошенько прогреть с наструганным имбирём. Имбирь выкинуть и начинать жарить продолговатые пухлые котлеты.

К тому времени осовевший сын выполз из-за стола после затянувшегося обеда:
- Всё! До завтра я ничего в рот запихнуть не способен! - держась за живот и охая, он развалился в кресле у компьютера.

Первая порция готовых котлет одуряюще-ароматна.
- Ты только понюхай, - я подношу к носу сына миску с котлетами. - Нравится?
- О! Что это?! Что ты туда положила?
- Какая разница! Хочешь попробовать? - я отщипываю кусочек от дымящейся котлеты и кладу ему в рот.
- Мама, это!.. Это!.. - он берёт котлету из миски. - Это очень вкусно!

Через час, уже одевшись к выходу, он появляется на кухне и хитро прищуривается:
- Пожалуй, я сейчас съем ещё две... нет, три котлеты. А когда вернусь, поужинаю. Ты мне картошку пожаришь? К котлетам...




 7. Автор: Глагол от 10.03.2013 8:50:53
Как я люблю читать про любовь! Вот такую...

 8. Автор: Ирина Ко от 10.03.2013 9:53:31
А я, Леонид, в основном о такой любви и пишу...

 9. Автор: дворник Степанов от 11.03.2013 1:06:50
Умница какая. Очень вкусно!

 10. Автор: Ирина Ко от 11.03.2013 19:37:39
На здоровье!

 11. Автор: Ирина Ко от 18.03.2013 23:35:38

ПОКА ПОМНЮ

Всё меньше нас. Тех, кто помнит. Всё больше тех, о ком. Я пока помню. Как лучшее из того времени. Потому что большая семья для ребёнка, где все его любят, - это счастливое детство. Меня и любили все в коммуналке. На двенадцатом этаже дома по улице Горького. Того самого, с магазином "Пионер", где, как понятно из названия, продавали всё для нужд этих красногалстучных голенастых всемпримеров. Может, поэтому, через много лет, в Израиле, мне казалось очевидным, что в магазине с названием "Shkolnik" должны продавать тетради, ручки, карандаши... Школьник оказался ювелиром.
  
  Я тогда не знала, что кроме мамы, папы и брата, все остальные - соседи. Соседи - это же те, кто живёт в квартире напротив! А тётя Маша и Яша с дочкой Соней - какие же они соседи?!
  
  Яша был моей первой любовью. Вставал он рано, если вообще ложился, сидел на кухне, читал и курил папиросу: загонял её в угол рта, сжимал крупными пожелтевшими зубами, криво ухмылялся и прищуривал глаз, чтобы не лез дым. Яша сажал меня на колени и громко чмокал несколько раз в щёку, щекотно колясь порыжевшими от курева усами. Я честно признавалась ему в любви, а он обещал: будешь хорошо есть - женюсь!
  
  Яша был поэт. Мне он посвятил четверостишье:
  
  Если Ирка за обедом
  Будет есть едва-едва,
  Свалятся за нею следом
  Строчки, буквы и слова...
  
  Но любила я его не за стихи. У Яши было то, чего больше ни у кого не было. Вернее, у него не было того, что было у всех: у Яши не было ноги. Во время войны он работал корреспондентом в газете, самолёт, в котором он летел, подбили, нога при падении безнадёжно сломалась, и её отрезали выше колена. За съеденное яблоко Яша, задрав штанину, разрешал мне играть с культёй. Чернильным карандашом, в том месте, где кожу стягивал розово-мятый шрам, я рисовала глаза и рот, надевала косынку на живую безруко-безногую куклу, баюкала её и пела колыбельную. 
   По квартире Яша прыгал на костылях и называл себя кузнечиком. Но перед выходом на улицу он странным образом преображался: надевал костюм, брал в руки палку и шёл, прихрамывая, на двух ногах. Мне он объяснял: я колдун. Поколдую-поколдую - нога и вырастает! Колдунам ведь выходить на улицу с костылями неприлично...
  Однажды мы играли с Яшей в прятки, я забежала в его комнату и спряталась в шкафу. Среди висевших Яшиных костюмов и рубашек, среди Сониных платьев в темноте кроме меня прятался ещё кто-то - большой, холодный и гладкий. Я с ором выскочила из шкафа, а этот кто-то полез за мной, упал мне на спину и скатился с грохотом на пол. Это был первый испытанный мною ужас в жизни: рядом со мной лежала нога... И неважно, что потом Яша, успокаивая меня, называл эту ногу деревянным протезом, для меня она так и осталась ногой. И я долго ещё оплакивала её, несчастную, оторванную от Яши.
  
  Тётю Машу я считала своей бабушкой. Ну, в самом деле, кем ещё я могла её считать?! Она присутствовала в моей жизни всегда - и всегда была бабушкой. Тётя Маша совсем не менялась: маленькая, на полголовы ниже моей мамы, с выпирающими от худобы ключицами, закрученной на затылке гулей, в круглых очках на морщинистом лице и белоснежных воротничках на тёмных платьях. В комнате у неё пахло нафталином и корвалолом, на всякой поверхности лежала вышитая ею салфетка. Тётя Маша всё время что-то шила на швейной машинке и каждую вещь, будь то скатерть, носовой платок или простыня, красиво вышивала-подписывала белыми шёлковыми нитками в углах: МБ, Мария Белоцерковская. Родными для неё были только мы, её соседи.
  Маша оставалась со мной, когда я болела, усаживала на чёрный кожаный диван с высоченной спинкой, читала сказки и терпеливо распутывала мои кудри тонкими маленькими пальцами. Машины руки всегда были тёплыми и вкусно пахли белым хлебом. Тётя Маша иногда под строгим секретом покупала мне "эскимо" и растапливала его в чашке на плите. Голос у неё был высокий, как у девочки:
  - Маме не рассказывай про мороженое, а то ругаться будет! - почему мама будет ругаться, я не знала, но на всякий случай обещала не рассказывать.
  Ходить тётя Маша не умела - она бегала. И по квартире, и по улице. Когда у Яши кончались папиросы, Маша, которая бурчала на него за вечный дым на кухне, накидывала серый макинтош и тонко кричала от двери:
  - Да куда ты пойдёшь, с ногой со своей! Сиди уже, сама сбегаю, - и бежала, несла Яше "беломор" и свежие "известия".
  
  Яшина дочка, Соня, работала в библиотеке. А вечерами она печатала на машинке, выполняя чьи-то заказы. Этот тюкающий стук навсегда остался для меня непременным приложением к слову "коммуналка". Соня встречалась с молодым человеком по имени Саша. Когда Саша сделал ей предложение, в Яшиной комнате накрыли белой скатертью большой дубовый стол на толстых ногах, поставили на него красный хрустальный графин с вишнёвой наливкой, оливье, квашеную капусту, мочёные яблоки, ломтики селёдки с колечками лука и посыпанную укропом дымящуюся варёную картошку. На торжественный ужин пригласили всех. Тётю Машу, самую старшую в квартире, которую почему-то мама называла "старой девой" (мне это было смешно - бабушка, а "дева"!), посадили рядом с Сониным женихом. Она несколько раз переспросила:
  - Так как вас зовут, молодой человек?
  И каждый раз после ответа согласно кивала:
  - Ну да, ну да, хорошее имя, почему нет?
  Потом, наклонившись через Сашу к Соне, громким шёпотом, по причине своей тугоухости, сказала:
  - Сонечка, а он еврей?
  - Нет, тётя Маша, русский.
  - Русский... - тётя Маша задумалась, нахмурила брови и пожевала кусочек хлеба. И вдруг лицо её просияло:
  - Ну шо ж, тоже люди!
  
  Они исчезли из моей жизни, когда мы уехали в другой город, где жили уже в своей собственной квартире. Но мне до сих пор кажется, что все они так и живут там, в этой коммуналке на Горького, что по-прежнему сидит на кухне Яша с папиросой в зубах, и что так же стучит вечерами пишущая машинка, выбивая на листе длинные предложения. И тётя Маша, склонившись над скатертью, вышивает белым шёлком: МБ.

 

 



 12. Автор: Ирина Ко от 09.05.2014 1:13:31

Бухенвальдский набат

Я люблю своё пионерское детство. И галстук пионерский люблю. Даже помню, как мне его на Малаховом кургане в Севастополе морячок повязывал. Холодно было в тот день, хоть и двадцать второе апреля, стояла я и дрожала - в белых гольфах и лёгком пальтишке, но под ним - первая в жизни белая рубашка с погонами и "золотыми" пуговицами, специальная рубашка под красный пионерский галстук. Нас выстроили в несколько рядов, вначале кто-то что-то говорил, а потом к каждому четверокласснику подошёл морячок и повязал пионерский галстук под воротник рубашки. А концы галстука остались снаружи, их трепал ветер, и они прилипали к лицу. Мне это даже нравилось, только немного мешало произносить клятву: я, юный пионер советского союза, торжественно клянусь...
Потом морячки повели нас гулять по Севастополю. Какое же это было счастье - идти вот так за руку с настоящим моряком, в новеньком красном галстуке! Мне казалось - все прохожие на меня смотрят и завидуют...
Галстук я стирала каждую неделю - мылом под краном. От воды он сморщивался, но я его, мокрый, тут же утюжила горячим утюгом. Под утюгом галстук шипел, разглаживался и вначале немного темнел от горячего, но, остыв, становился опять ярко-алым и будто накрахмаленным.
Я шла в школу в коричневом форменном платье с белым воротником, повязывала галстук - и гордилась. Чем я гордилась, не знаю. Просто было мне гордо от того, что я - пионерка.
Весной в школе устраивали смотр пионерской песни. Мы  ходили по школьному двору строем, говорили какую-то речёвку (так их называли, эти "кто шагает дружно в ряд? пионерский наш отряд! кто шагает правой? левой, левой!) и пели. Я всегда была "запевалой" и вышагивала в первом ряду. Ну как же таким не гордиться?!

Но самым лучшим временем было, конечно, лето. Потому что летом я отправлялась в пионерский лагерь. Лагерь назывался "Сатера". К поездке я начинала готовиться за неделю до. Не собираться, вовсе нет - вещи (а сколько их было-то?) за пятнадцать минут укладывала в маленький коричневый чемодан, на котором чернильным карандашом писала свои имя-фамилию, вот и все сборы. Готовилась я к самой поездке, к тому, что придётся подняться по грязным ступенькам пыльного ЛАЗа, препротивно пахнущего внутри бензином и ещё чем-то тошнотворным, сесть на продавленное сиденье, закрыть глаза, вынуть из пластикового пакета один из солёных огурцов, выданных мамой "на дорогу", и, то нюхая, то кусая его, не открывая глаз и не поворачивая головы, полтора часа молиться автобусному богу - пощади! Пусть меня сегодня не тошнит так сильно! Пусть не вырвет на глазах у всех! Главное - не открыть глаза и не наткнуться взглядом на надпись над дверью - "Не прыгать на ходу!", где беспощадной детской рукой стёрта буква "п"... Думать о море, закусывая огурцом. Думать о цветах, вдыхая чесночный запах рассола. Или вообще - не думать. Помоги мне, господи, доехать до лагеря!
До Перевала ещё как-то удавалось продержаться на трёх-четырёх огурцах, но после него дорога вниз начинала серпантинить, автобус вихлял вправо-влево, кренился, подпрыгивал, трясся и тарахтел. Вместе с автобусом то поднимался, то резко плюхался вниз мой желудок, закладывало уши, от бесконечных вдохов носом - выдохов через рот кружилась голова, трясущиеся руки держали наготове пластиковый пакет и, казалось, на свете не существует ничего, кроме этой изнуряющей мутоты-тошноты.
Автобус притормаживал у въезда в лагерь, поднимался шлагбаум, и уже по гравию, с лёгким треском, мы скатывались на небольшую площадь. Все радовались, кричали, вскакивали со своих мест, толкались и спешили выйти. Я вставала последней, всё ещё боясь расплескать солёное содержимое возбуждённого желудка, и медленно-медленно спускалась по ступенькам на землю. Вот тут уже можно было открыть глаза и вдохнуть в себя море... Качало меня весь оставшийся день и даже ночь, но утром вчерашние мученья забывались, до новых было ещё восемнадцать дней, начиналась лагерная жизнь.

Наши одноэтажные домики - корпуса (мне не нравилось это слово, но так их называли) - стояли у самого моря. Рано утром выходил горнист и играл побудку: тутуу - тутуу - тутутутутутуу!!! Мы бежали на улицу к умывальникам - длинным жестяным корытам, над которыми висели рукомойники, - в чёрных спортивных трусах и майках, с белым вафельным полотенцем через плечо, кое-как споласкивали лицо, чистили зубы детской зубной пастой (а у кого-то даже была паста "Апельсиновая", очень вкусная), быстренько одевались в шорты, белые футболки с красными галстуками и выстраивались около флагштока. Самый лучший пионер вчерашнего дня, дёргая за верёвку, поднимал флаг, а мы в это время салютовали. Очень торжественный, красивый и ответственный момент! Так мне казалось.

И осталась бы эта моя последняя в жизни лагерная смена просто приятным воспоминанием, как и предыдущие пять, если бы не конкурс. Конкурс назывался "Военная песня". И нужно было не просто спеть её, но и инсценировать. От каждого отряда выбирали шестерых. Конечно, я хотела участвовать, а как же?!

Собирать команды и готовить их к конкурсам поручили помощникам пионервожатых. В нашем отряде такой помощницей была девочка Саша - крупная такая девица лет четырнадцати, смуглая кареглазая брюнетка с длинной косой. Очень бойкая и шустрая была эта Саша. Вечно всех тормошила, тащила куда-то: то в волейбол играть, то поварам на кухне помогать, то красить что-то, то дрова для костра носить... А ещё она любила по секрету от воспитателей во время тихого часа уводить нас в лес - он был вокруг всего лагеря. Мы ловили там в малюсеньких водоёмах лягушек, разводили костры и поджаривали на огне куски варёной колбасы и белого хлеба, рассказывали страшные истории и, если были только девочки, загорали голышом. Мне Саша нравилась. С ней было весело, немного хулиганисто и надёжно - она всегда знала, что сказать или как сделать.

Песню для конкурса мы выбрали самую лучшую - "Бухенвальдский набат". Во-первых, эту песню знали все. Во-вторых, другие отряды (как подслушали наши "лазутчики") уже выбрали "Катюшу", "Вставай, страна огромная!" и ещё какие-то песни. В-третьих, само название звучало очень по-военному: слово "бухенвальдский" было непонятным, неизвестно к чему относящимся, но грозным. Что такое "набат" мы тоже себе плохо представляли, но он казался чем-то грандиозным. И вообще песня обращалась к людям всего мира, в ней пелось о ком-то сожжённом, хорошая песня про войну и за мир. О чём и должны петь одиннадцати-двенадцатилетние пионеры. И мы стали готовиться.
Теперь наши тихочасовые вылазки в лес обрели вполне достойный смысл: в лесу мы пели. Собственно, слова пела я. А остальные пятеро создавали музыкальный фон. Они начинали тихо, на два голоса: боммм...боммм... И тогда вступала я: люди мира, на минуту - встаньте! Боммм...боммм - уже громче тянул фон. Получалось очень здорово! Теперь нужно было придумать инсценировку. И её придумала Саша.
До поры до времени она ничего нам не говорила. Но как-то ночью лагерь подняли по тревоге - пионервожатые бегали по палатам и кричали: подъём! Пожар в лесу!
За нашим корпусом и правда горел лес. Пожар был не очень сильным, мы довольно быстро его потушили водой из шлангов и были очень удивлены, когда из леса вдруг вывели нашу Сашу - грязную и мокрую - и повели к директору лагеря. Оказалось, Саша разожгла в лесу костёр, от которого загорелись сухие деревья. Зачем она это сделала, никому так и не удалось узнать - Саша молчала, как партизанка. Она шла, хитро ухмыляясь, такая смелая, дерзкая, и смотрела на всех взглядом победителя. Больше всего она напоминала мне Ульяну Громову. Что бы она ни натворила, я готова была встать с нею рядом и взять на себя часть вины! Но Саше моё участие не требовалось. Из лагеря её выгнали, из помощниц вожатого - отчислили, но домой отправить не могли: не вызывать же специально для неё автобус из самого Симферополя! Да и смена заканчивается через неделю. Сашу отругали на общей линейке и... оставили в лагере.

Дня за два до конкурса Саша выпросила у работавших в лагере поварих и уборщиц ночные сорочки, старые халаты и выцветшие кофты, поручила нам проделать в них дыры и вообще - разорвать так, чтобы из одежды получились лохмотья, которые мы наденем перед выходом на сцену. Мы прилежно драли чужую одёжку, каждый на свой вкус. Сашина идея нам очень понравилась. Но самое главное поведала нам Саша перед выступлением: когда стемнеет, мы пойдём в лес и наконец узнаем, зачем она разжигала костёр!

К конкурсу рабочие сколотили из досок небольшую сцену, старательные пионеры натаскали дров для костра, и когда наступил вечер, весь лагерь - от директора до самого младшего школьника - расселся перед сценой на самом берегу. Кто-то разжёг огромный костёр, сцену осветили двумя большими фонарями, и конкурс начался. Мы, как старшие, выступали последними.
Всех остальных нам услышать не довелось, потому что, как и сказала Саша, мы отправились в лес узнавать её секрет.

Саша, возбуждённая, взмокшая от волнения, торопила нас громким шёпотом: скорее же, не бойтесь! Никого тут нет! И тащила куда-то в глубь леса. Наконец, перепуганных и жмущихся друг к дружке, Саша подвела к нужному месту:
- Вот! - она посветила фонариком на кучу сгоревших веток. - Берите свои лохмотья и мажьте их сажей. И руки мажьте, и ноги, и лицо.
Никогда не думала, что это такое удовольствие - вымазаться сажей с ног до головы! Мы напялили на себя почерневшие лохмотья, а Саша достала из кармана украденную у вожатой помаду и принялась водить ею по нашим лицам и рукам: это, понятно, было похоже на самую настоящую кровь.
К нашему приходу уже успели выступить почти все младшие отряды, мы ещё немного подождали, прячась в темноте, и тут объявили нас. На сцену вышли семеро подростков - босые, измазанные, окровавленные, в грязных лохмотьях... Зрители ахнули.
Мы встали плечом к плечу, взялись за руки, и Саша скомандовала: начали! Фон негромко запел: бомм... бомм...
Тишина была такая, что у меня зазвенело в ушах. Даже дрова в костре перестали трещать, и только искры тысячами летели в тёмное небо прямо к звёздам.
- Люди мира, на минуту встаньте! - мой голос разносился эхом. - Слушайте, слушайте: гудит со всех сторон...
Мне казалось, что меня слышит весь мир, и что нет на свете песни, важнее этой! Ведь это мы, я - та самая жертва, которая ожила из пепла и теперь пытается донести до всех живущих на земле: берегите, берегите мир!..
По щекам у меня текли слёзы, песня кончилась, а зрители так и сидели - молча и неподвижно. И только море одобрительно шуршало галькой.
А потом директор лагеря встал и зааплодировал. И все тоже встали, захлопали в ладоши, закричали "мо-лод-цы! мо-лод-цы!" И Саша целовала наши замурзанные рожи, обнимала, прижимала к себе и плакала.

Сашу простили, даже написали в школу благодарность за участие в самодеятельности. Отряд наш, конечно, занял первое место. Я привезла домой пионерский галстук, с обеих сторон исписанный стишками и пожеланиями - так мы распрощались друг с другом и с пионерским лагерем. Этот галстук я хранила долго-долго, с удовольствием перечитывала надписи, среди которых самой важной для меня была Сашина: "Когда я стану режиссёром, ты будешь играть и петь у меня в театре." С Сашей мы больше никогда не встретились. А галстук, как это бывает с самыми дорогими сердцу вещами, однажды исчез навсегда.



 13. Автор: Ежи Туманек от 09.05.2014 12:36:39


 14. Автор: Ирина Ко от 10.05.2014 0:47:20

С Днём Победы!!!



 15. Автор: дворник Степанов от 10.05.2014 23:38:27

Очень симпатично, Ирина. С возвращением - давненько Вас не было. Заждались уже



 16. Автор: Ирина Ко от 11.05.2014 10:04:52
Спасибо, дорогой дворник Степанов, я тоже рада возвращению. А не было меня потому, что я отправилась в далёкое путешествие - своё детство... Потянуло, знаете ли. И теперь вот написались "записки путешественника". Не знаю, интересны ли они кому-то, но раз уж заждались - получайте!

 17. Автор: Ирина Ко от 11.05.2014 10:06:45

Густенька, мясочко...


Дети - странные создания. Не все, конечно. Это уж как кому повезёт. Моим родителям со мной не повезло...
Всё самое вкусное - наваристый украинский борщ, селёдка под шубой, пирог с капустой, котлеты, призывно пахнущие чесночком, холодец или рыба заливная - как это можно есть?! Ну, макароны по-флотски - может быть, изредка. Вот колбаса докторская с жидко-оранжевой кабачковой икрой из банки - это куда ни шло. Любительская колбаска тоже ничего, если противное сало из неё выковырять. А в сыре - дырки прогрызть и в них язык просовывать. Или одним глазом смотреть. Или, скажем, кусок бородинского хлеба с солью, но непременно взятый со свежевытертого табурета, не иначе. Так, во всяком случае, советует доктор, которой моя мама, горько плача, жалуется на абсолютное, тотальное моё нежелание что-либо есть.
Удивляюсь я этим родителям! Неужели на всём, что они сами едят, причмокивая и нахваливая, свет клином сошёлся? Ведь есть же прекрасная, вкуснейшая еда! Рассыпчатая гречневая каша в полночь. Какао-порошок с сахаром. Эскимо. Пломбир. Сгущёнка! Заныканная баночка с двумя дырками в крышке хранится в туалете, в шкафчике с вантусом и резиновыми клизмами. Вместе с любимой книжкой Елены Верейской "В те годы". Пусть они все смотрят свой неинтересный телевизор с новостями - тут, на унитазе, на стульчаке из прессованных опилок, вершишь вместе с революционеркой Ириной Тарабановой переворот у Зимнего и потягиваешь из дырочки вожделенный сгущённый напиток. Ну какое взрослое жаркое с этим сравнится?!

Раннее детство моё было подпорчено непонятливыми взрослыми. Мало того, что каждое воскресенье с утра - творог со сметаной, над которым приходилось сидеть до самого обеда, просаливая его горючими слезами, так ещё и обнаруженная детсадовской воспитательницей невинная хитрость: дождаться, пока соседка по столу, пухленькая Элка Водовозова, умнёт свою порцию и быстро-быстро поменяться с ней тарелками!
- Чем вы кормите свою дочь дома? - кричала воспитательница моей плачущей маме. - Почему она ничего у нас не ест? Вот сядьте и попробуйте нашу еду. Что, невкусно разве?! Она же с голоду умрёт, и мы будем виноваты!
Маме стыдно было признаться, что дома меня не кормят ничем. Потому что сквозь сжатые зубы еда почему-то не пролезает.
Из детсада меня выгнали. Но нашлась добрая душа в другом саду - Людмила Борисовна, милейшая женщина! Она клала на тарелку чайную ложку чего-то и шептала мне на ухо:
- Это же ты можешь съесть?
Это я съедала. И тогда Людмила Борисовна громогласно объявляла меня победителем. Правда, за победу приходилось расплачиваться - в качестве приза мне причиталась булочка с изюмом или яблоко. А деваться уже было некуда, приз положено съедать...
На выпускном детсадовском утреннике я умудрилась победить в скоростном съедении половины стакана сметаны с сахаром. Меня, правда, тут же вывернуло под цветущей белой акацией, но чего стоит победа, которая даётся легко?!

Как ни пугали меня родные сказкой о Верочке с тоненькой шейкой, головка которой с лёгкостью оторвалась от этой самой шейки, стоило только ветру подуть чуть сильнее обычного, к первому классу моим количественным рекордом стала тарелка манной каши в гостях у родительских приятелей. Событие это значительное время было темой разговора немаленькой дружеской компании, все участники которой обычно, наблюдая нудный трудоёмкий процесс кормления, вторили моей уморившейся маме:
- Иришенька, кушай густеньку, кушай мясочко!

Густенько-мясочковые страдания сопровождали меня долгие годы: непременно - во всякие семейно-дружеские торжества, а позже неоднократно бывали рассказаны моим детям. Да и дети родительских друзей, приняв от своих родителей эстафету, по сей день во время нашей совместной трапезы ехидно вопрошают: густеньку? Мясочко?

Эти самые густенька с мясочком наполняли мамины замечательные супы и борщи. Мама мчалась с работы в свой обеденный перерыв, дабы накормить дочь-первоклассницу. А неблагодарная дочь сидела над тарелкой и, как говорила моя бабушка, говнягала... Ковыряла в тарелке ложкой, выкладывала по краям узоры из кусочков капусты и картошки.
- Ешь! - просила мама.
- Ну сейчас! - нудила я.
И мамино терпение, как и обеденное время, однажды иссякло. Она запустила руку в мои кудри и, плача, принялась макать меня лицом в тарелку с безнадёжно остывшим борщом. Не знаю, кто из нас сильнее испугался. Возможно, тарелка, потому что именно она позорно бежала с поля боя на пол, выплеснула содержимое и вдобавок разбилась. Мне всех было жалко - плачущую маму, вымазанную себя, разбитую тарелку... Одно радовало - сегодня больше не нужно есть борщ!
 
Лет с девяти, обучившись пользоваться газовой плитой, обед я разогревала себе сама. Вернее, делала вид, что разогревала. Попросту - пачкала супом кастрюльку, чем-то ещё - сковородку, так же поступала и с тарелками. Всю якобы использованную посуду складывала в раковину - поди докажи, что не ела! Вот только одного по малолетству не учла...
- Ты же ничего не ела! - возмущалась мама.
- Ела! - призывала я в свидетели немытую посуду. - Вот!
- Врёшь! - мама открывала холодильник. - Сколько было супа, столько и осталось. И пюре не тронуто, и котлеты.
Ага! Подсказка получена, и полились в унитаз литры заботливо сваренных супов, а дворовым котам и собакам привалило ежедневное счастье в виде котлет, кусочков курицы и прочего, и тому подобного.
После усилий, затраченных на имитацию свершившейся трапезы, хотелось есть. Для этого достаточно было кликнуть подругу, живущую по соседству, и отправиться в ближайший магазин. Что в магазине? Да еда же! Квадратные ириски "кис-кис", хрустящая внутри карамель "раковые шейки", монпансье, мармелад "лимонные дольки"; в конце-концов, у бабки, что рядом с магазином, - стакан семечек, насыпанных в кулёчек из газеты, или майонезная банка томатной пасты в овощном отделе. Откуда деньги на всё это? Деньги копились - из тех, что выдавались на завтрак в школе; собирались по крохам из карманов папиных пиджаков; в крайнем случае, подбирались у пивного ларька - там порой находилась немалая россыпь.
И до двенадцати лет моя система введения в заблуждение отлично работала!
Можно было бы продолжать и даже совершенствовать её, например, приглашая в гости вечно голодных одноклассников, но внезапно у меня самой проснулся аппетит. Не совсем внезапно, правда. Всему виной - болонка.

Точнее - щенок двух недель от роду. Он сидел на руках у хозяйки болонки - крохотный, размером с ладонь, просто белоснежный кудрявый клубок с чёрным носом и чёрными круглыми глазёнками. Я поняла, что жить без него смысла не имеет. И даже не попросила - взмолилась: давайте его купим! Купим, сказала мама. С одним условием: до конца отпуска (а мы отдыхали в Евпатории) ты поправишься на пять килограммов.
Получалось - два с половиной килограмма в неделю, поскольку через две недели мы возвращались домой. И я начала есть. Вернее, впихивать в себя всё, что возможно разжевать и проглотить. К концу второй недели я была на четыре килограмма толще. Четыре - не пять. Щенка мне не купили.
Но зато желудок привык к булкам-бубликам, кашам и даже овощам. И настойчиво стал требовать от меня пищи. Той самой, густеньки и мясочка...
Мне открылся совершенно новый мир - мир множества вкусов и невероятных сочетаний. Оказалось, что хлеб с маслом и вареньем значительно вкуснее, если ешь его на улице. А вкус бутерброда с сахаром меняется, если перевернуть его сахаром книзу. Селёдка со сладкой дыней - просто деликатес... Только однажды вкус так разительно отличился от внешнего вида, что долгое время после неудачной пробы я избегала любимых нынче маслин: само название - маслина - это же почти слива! И выглядит похоже - большая, чёрная, блестящая. Она просто обязана быть сладкой. А она - нет. Противная, солёно-горькая, уж извините!
Но самое любимое продавалось в школьном буфете: восхитительные беляши, особенно, когда горячие! Разные биточки, шницели, котлеты - хлебные, мягкие, дома таких не готовят. Жареные пирожки - с картошкой (слегка синеватой и клейкой, ну и что?), с ливером - с кошатиной, как говорил мой брат.
В общем, родители должны быть благодарны той болонке. Иначе - кто знает? - когда-нибудь подул бы сильный ветер и сорвал с моей тоненькой шеи кудрявую головку...




 18. Автор: Ежи Туманек от 11.05.2014 13:20:10
Вах! Теперь понятно, почему в студенческие времена у нас с тобой не закрутился роман с финалом из Мендельсона. Такой красивый дэвушка, а чем его кормить?! Сам-то я насчет пожрать, ох, грешен, матушка...

 

 19. Автор: Ирина Ко от 11.05.2014 18:29:39
Ой, какие псинки чУдные!!! Сандро, как же ты не знаешь?! Дэвушки питаются лю-бо-вью! А как ты кушанькаешь - видали, да... Приходи в гости, я тебе вместо Мендельсона какое-нибудь бражиоли сыграю.

 20. Автор: дворник Степанов от 12.05.2014 0:45:24
Ирина -  
Самое печальное в этой истории - не купленный щенок. Такие жертвы - зазря. А ведь четыре - это почти пять!

 21. Автор: Ирина Ко от 12.05.2014 11:18:57

Да, со щенком случился облом... Я тогда очень переживала, но уговор есть уговор: четыре кило - не пять...

Родители мои были строгими и непреклонными, щас расскажу...



 22. Автор: Ирина Ко от 12.05.2014 11:19:52

Страсти по Терезе


Дни рождения я люблю. И свои, и не свои. Главное - чтобы пришли гости. Весёлые, шумные, пахнущие духами, с подарками и цветами, все бы принялись обниматься-целоваться, меня хвалить непременно - как выросла! Как на папу-маму стала похожа!
Чтобы уселись к столу, начали есть, просить друг друга - передайте, пожалуйста, вот это и вон то, и мамину стряпню хвалить: ммм, как вкусно! И разные взрослые истории и анекдоты рассказывать, каких каждый день в нашем доме не услышишь, потому что они совсем чуточку неприличные, в них слово "жопа" есть. Такое слово у нас дома не говорят. Но гостям всё можно.
А после чая с наполеоном всем хочется петь. Все и поют, и я с ними вместе - меня даже спать не гонят. В такой день мне всегда радостно, никто меня не ругает и есть не заставляет, а папа много улыбается - это тоже бывает редко.
Мой день рождения в апреле, почти в конце. Апрель уже начался, и до дня рождения осталось всего две недели! Две ужасно длинные недели... Их нужно перетерпеть.
 
Терпеть трудно, но я всегда стараюсь, честное слово! И разве виновата я, что перед каждым днём рождения мне непременно попадаются на глаза подарки, которые мама покупает заранее и прячет в платяном шкафу среди своих кофточек и шарфиков!
Эти подарки меня зовут, просто кричат из шкафа: мы тут! Конечно, я их вынимаю, примеряю, потом аккуратно кладу на место, но мама почему-то всякий раз узнаёт, что я лазала в шкаф. И ругает меня за это. Она даже ключ от шкафа прятала в папин секретер - не помогло, ключ тоже попался мне на глаза, когда я обшаривала большие и маленькие жестянки из-под печенья и конфет.
 
Но на этот раз подарок не от мамы. Его прислала из Москвы мамина сестра. В коробке, обшитой белой тканью, с написанным на ней синим химическим карандашом адресом. С сургучной печатью на шве. И я знаю, что в этой коробке! Там - кукла. Немецкая, резиновая, с волосами, которые можно расчёсывать. Куклу зовут Тереза.
Кукол-девочек у меня нет. Зато есть настоящий младенец из папье-маше. И он вовсе не кукла, потому что живой, я это точно знаю. Мы играем с ним в войну. То есть, он-то не играет, играю я: прячусь с ним от фашистов в кладовке, или - я партизанка, а он - спасённый мной ребёнок. Я придумываю много разных игр, но в них нет места куклам-девочкам в красивых платьях.
Тереза - другое дело. Во-первых, её можно купать. Во-вторых, у меня никогда не было резиновой куклы.
 
И зачем эта посылка пришла так заранее?! Мама принесла её с почты и даже прятать не стала, положила на шкаф. Взяла с меня честное слово, что я не стану открывать посылку, - и уехала в командировку в Ленинград.
Ну разве можно так мучить ребёнка? Я вся исстрадалась. Сниму коробку со шкафа, покручу-поверчу её, встряхну - и слышу, как тихонько там стучит моя Тереза: выпусти меня!
А мне уже целых пять дней грустно без мамы... И нужно хоть немножко себя развеселить. Я только одним глазком гляну, какая она, эта кукла. Всё равно ведь мне скоро её подарят. Нитку эту, которой ткань зашита, разрежу, а потом опять зашью, никто и не узнает! Я очень осторожно, вот так - стежок за стежком - с одной стороны нитку вытяну... Вот один угол ткани и открылся! Теперь мне видна коробка, красивая такая, разноцветная. Осталось только вытащить её из обшивки, развязать тонкую атласную тесёмку на ней - и...
Здравствуй, Тереза!!! Какая же она красавица! Я даже не буду вынимать её из коробки, просто посмотрю. Волосы у неё как настоящие человеческие, тёмные, блестят, причёска на мою похожа, а лицо совсем не кукольное, ну, не такое, какое у всех кукол на свете. И одежда на ней нарядная: красная кофта с вышивкой на груди, белая плиссированная юбка, белые трусики под ней, носочки белые и туфельки тоже. Интересно, какого цвета у неё глаза? Ладно, я выну Терезу из коробки на минуточку, ничего же не случится! Вот и глаза открылись. Карие! У моего младенца - синие, а у Терезы карие. Мои дети друг на друга совсем не похожи. Ну и что?
Тереза вкусно пахнет. Как леденцовая конфета. Даже вкуснее. А что это ещё в коробке лежит? Расчёска! Маленькая игрушечная расчёска. Как легко ею расчёсываются Терезины волосы!
Всё-всё, Терезу - на место, коробку засунуть в обшивку, ой, что это? Кусочек сургуча! И ещё кусочек... Сургуч раскололся. Какой ужас! Его ведь не склеить. Всё пропало! Зачем я открыла посылку? Ведь осталось всего девять дней до дня рождения. Что же теперь будет?!
 
Папе я, понятно, ничего не говорю. Но вот звонит мама. О чём-то интересном рассказывает, папа удивляется - ну надо же! - и передаёт мне трубку: мама хочет с тобой поговорить. Ох!
- Дочуронька! - какой весёлый у неё голос! Конечно, она ведь ещё не знает... - Как ты там без меня? Слово своё держишь?
Можно было бы и соврать, но тогда потом влетит ещё и за враньё. И я признаЮсь:
- Мамочка, я не выдержала! - и реву в трубку. Мне жалко огорчать маму, и жалко себя, потому что сейчас мама рассердится, станет меня ругать, а я так по ней соскучилась! И мне хочется, чтобы она говорила со мной ласково.
- Ты открыла посылку? - голос мамин сразу стал жёстким. - Как же так? Ты ведь обещала! А я собиралась тебе сюрприз сделать. Мне тут директор зоопарка хотел двух тигрят для нашего зоосада передать, но пока они маленькие, их нужно подержать хотя бы месяц дома, чтобы окрепли. Вот я и думала привезти их к нам. Но теперь, раз ты так некрасиво поступила, тигрят заберёт домой кто-нибудь другой.
Кажется, у меня сейчас разорвётся сердце! И лёгкие. Потому что я кричу в трубку - нет! Не кто-нибудь другой! Пожалуйста, прости меня, мамочка! Я никогда в жизни больше не открою ни одного подарка! И мне вообще больше никогда никакие подарки не нужны! Привези нам тигрят, я тебя умоляю!!!
- Ты этого не заслуживаешь, - говорит мама раздражённо, - верни трубку папе.
 
Всё. Я наказана. Страшно наказана. У меня не будут дома расти тигрята. Теперь можете меня ругать, кричать на меня, забрать у меня Терезу - мне больше ничего уже не нужно. Никакого дня рождения. Я вас ненавижу.
Я иду в комнату и пишу письмо. Себе самой, взрослой. "Сегодня 16 апреля. Самый несчастливый день в моей жизни. Через девять дней мне исполнится 10 лет. Вспомни этот день и никогда о нём не забывай! Когда у тебя будут дети, не сердись на них и не ругай за то, что они нашли спрятанный подарок. Это их подарок, и они имеют право увидеть его, когда им вздумается. Не наказывай их за это. Тогда они не станут тебя ненавидеть." Запечатываю письмо в почтовый конверт и кладу его во взрослую книгу, которую, конечно, буду читать, когда повзрослею - двенадцатый том полного собрания сочинений В.И Ленина...

Ленинская книжка оказалась ненадёжным хранилищем - письмо из неё исчезло. Но это ничего, я о нём помню. И когда у меня появились дети, подарки ко дню их рождения я от них не прятала. Всё было совсем наоборот! Мне самой позарез хотелось им эти подарки показать. Они отказывались - не надо, зачем? Подаришь в день рождения. Но нет, мне не терпелось: ну давай покажу, пожалуйста! А потом спрячу. И ты сделаешь вид, что не видел ничего. Давай, а? И они нехотя соглашались: ладно, показывай уже! Я показывала - и успокаивалась. Теперь можно ждать - и неделю, и две, ведь все довольны. А я - больше всех.



 23. Автор: Ежи Туманек от 12.05.2014 19:39:53
Н-да, Ира, характер у твоих родителей  твердокаменный. Как у большевиков из 12-го тома... Впрочем, есть такой традиционный грузинский тост: выпьем за наших родителей, кто жив, тем здоровья и долголетия, тем кто умер, светлая память. Потом макают кусочек хлеба и вино и кладут на край тарелки. Хороший тост, добрый и грустный.
Выпьем, ребята, за наших стариков?

 24. Автор: дворник Степанов от 12.05.2014 23:52:11
Выпьем....
У меня тоже родители были твердокаменные, дай бог им до двухсот сорока здоровья. Насчет подарков - не помню, а вот если уж решили меня наказать - всё. Накажут как пить дать. Я вот со своими так не могу. Так что на всякий случай и не решаю ничего такого. И ваще не наказываю

 25. Автор: Ирина Ко от 13.05.2014 0:56:57

Выпить за родителей - святое дело... Вспомнить папу. Маме, хоть она уже живёт в каком-то своём мире, пусть ещё поживётся...

А насчёт воспитания вопрос непростой. Никто ведь не учит быть родителями, каждый воспитывает (или не воспитывает) так, как считает нужным. Чаще - как воспитывали его самого. Реже - абсолютно иначе, если своё детство вспоминает без удовольствия. Мне вообще стало казаться с некоторых пор, что мои дети гораздо умнее меня и лучше знают, что им нужно. Могла только посоветовать что-то изредка, а наказывать - неее, не практиковала такого.  



 26. Автор: Ирина Ко от 05.06.2014 12:53:31


Однажды в июне

День сегодня такой... Пятое июня. Хороший день. Правильный. Начался он рано - в четыре тридцать. Почему так рано? Да потому, что в половине шестого нужно быть в аэропорту. Дети, которым одиннадцать и четыре, послушно позавтракали и оделись. В тёплые зимние куртки и зимние сапоги. И шапочки надели. Мы тоже - в тёплые зимние. Только без шапочек. Почему в июне - в тёплые? Так холодно было. Не по-июньски. А всё равно замёрзли. Стояли и дрожали на сквозном аэропортовском ветру. Все в куче, прижавшись друг к другу. Там все так стояли - прижавшись. Как прутья в венике. Чтобы гнуться, но не ломаться. Потому что вместе.
А потом провожавшие целовали и плакали. Мы тоже плакали и целовали. Но они оставались тут, а мы были уже не тут и ещё не там...
Какие недобрые лица у таможенников! Понятно, что они нас не любят. За что любить-то? Мы их тоже не любим. Но улыбаемся мило, чтобы не раздражать. Чтобы незаметно для глаз пропихнуть ногой мимо весов один из девяти одинаковых баулов, сшитых из зелёных шёлковых штор. Потому что за перевес нужно платить долларами. У нас их мало. И отдавать жалко. Поэтому и самодельный рюкзак с восемью килограммами гвоздей, шурупов, отвёрток, гаечных ключей, молотков и прочих необходимых в хозяйстве инструментов одиннадцатилетний мальчик несёт несгибаемо. Улыбаясь. Как невесомую ручную кладь. Десять шагов мимо таможни. Потом можно согнуться и снять. Но сначала пройти. Не торопясь. Что в рюкзаке? Да так, мелочи всякие. Игрушки... Проходи, мальчик, не мешай.
Старую жизнь со всем привычным, любимым и ненавистным, от новой, неопределённой, отделяют два часа лёта. Мы, пассажиры, как семена в маковой коробочке. Приземлимся, даст Бог, высыпемся из самолёта, рассеемся по обетованной. Прорастём, укоренимся и начнём строить свои собственные коробочки. Наполнять их семенами. Чтобы они потом тоже рассеялись и наполнили.
Украинские лётчики - шутники. Минут за десять до посадки положили самолёт на одно крыло, а потом резко - на другое. И так раз пять. Стюардессы ходят по салону и откровенно потешаются: кому пакет? Наш младший громогласно возмутился: этот водитель, он что, идиот? Скажите ему, чтобы перестал немедленно! Здесь же люди!
Около трапа нас встречает пожухлая пальма и работники аэропорта. И сорокаградусная жара. Приветствуют наши зимние куртки и сапоги. Мы снимаем с детей шапочки. Здрасссте! В здании аэропорта такая красота, что хочется остаться здесь жить.
Даже в туалете. Где играет музыка, блестят полы и унитазы, зеленеют растения в горшках и пахнет духами. Не хлоркой! Хлоркой не пахнет вообще! И туалетная бумага - бесплатно! Я уже люблю эту страну.

Куда мы едем? Мы едем в Хайфу. Нас много, но баулов ещё больше. На каталках. Мы их перетаскиваем в маршрутку, и нас полтора часа везут к морю. Мы любим море, мы к нему привыкли у себя в Крыму. Хайфа похожа на Ялту и Севастополь. Около дома растёт миндаль. А напротив - кипарисы. Не хватает тополей. Ну и пусть не хватает.
Мы вываливаемся из маршрутки и выволакиваем свои баулы. Из девяти - пять наши. Пяти нету, есть четыре. Один остался в аэропорту на каталке. Ах, горе какое!!! Что в бауле? Да кто ж теперь вспомнит?! Что-то нужное, необходимое, раз везли... Наверное, самое нужное. И ценное. Наверняка. И жить без этого ну никак! И что теперь делать? Да, что делать?
Главное, не нервничать. Так говорит брат, который здесь уже два года. Потому что нервничать бесполезно. Сумку наверняка уже расстреляли. Нашу сумку? За что?! За беспризорность и подозрительность, объясняет брат. А если не расстреляли, сдали в бюро находок. Он звонит в это самое бюро, и ему участливо объясняют, что зелёный баул доставлен к ним уборщиком аэропорта, который запомнил странного мальчика в зимних сапогах и майке. Мальчик вёз баул на каталке, а потом исчез. В общем, можно приехать и забрать.
Можно, конечно! Когда у тебя нет двусторонней пневмонии и температуры под сорок. У меня не было. Но я бы под страхом смерти не поехала назад. В то время меня тошнило только от мысли о транспорте. А мужа не тошнило, только периодически знобило, а потом бросало в пот. И глаза он с трудом открывал - пневмонии уже второй месяц пошёл. Но барахло, своё, кровное, нужно вернуть. Он и вернул. Что там было? Разумеется, самое необходимое в Израиле летом - пуховое одеяло и огромная пуховая подушка. А как же?!

В Крыму у нас была квартира. Собственная. Большая - аж тридцать метров! С шестиметровой кухней, ванной комнатой, где вдвоём можно было стоять только последовательно, но никак не параллельно; туалетом, куда, растолстев, пришлось бы протискиваться боком, но зато - отдельным; паркетом, выложенным квадратами... Комнат было две: детская и "большая". Тесно? Кому тесно? Да там на велосипеде можно было кататься! А тут, в Хайфе, что-то невообразимое. Невероятных размеров! Шестьдесят квадратов, да ещё и балконище! Дети, ау! Я на стол накрыла в... этом, как его? А, салоне! Салон в салуне. Ну, и где я теперь должна всех искать?!
Недалеко от дома - магазин. Называется "Лариса". Здравствуйте, Лариса! Да, только что приехали. Мне бы чего-нибудь недорогого... Рыба? Прекрасно!
- Мама, а рыба - это чьё мясо? Говядины?
Ну, почти. А ещё - настоящий шоколад. По-моему, мы за первый год съели все стратегические запасы шоколада в Израиле...
Что такое счастье? Счастье - это хорошие соседи. Которых просить ни о чём не нужно. Они сами знают, в чём вы нуждаетесь.
Например, в плите с духовкой. В посуде. В чёрной искусственной шубе, привезённой из Польши в сорок девятом. Ведь вы же привыкли к шубам! И размер подходящий. Да, из неё вышли замечательные домашние тапочки и жилетка. На долгие годы.
Кто сказал, что иврит - тяжёлый язык? Для овладения. Тут уж, кто кем быстрее овладеет: вы им, или он вами... Дети не знали о трудностях иврита. И заговорили почти сразу. Старший через три месяца уже учился в школе.
А младший пошёл в детский сад:
- Рассказывай, как было? - мы же волновались!
- Ну, конечно, ковырял в носу. Конечно, поел
самым последним. Конечно, напихал в рот банан...
Слава Богу, всё как обычно! А через неделю употреблял глаголы в настоящем, прошедшем и будущем времени. И пел песни. А мы ходили в ульпан, ликбез для репатриантов...
Эсти Шлезингер. Милая улыбчивая девочка. И очень терпеливая! Я любовалась её чудными светлыми волосами, пока кто-то не сказал: да это же парик! И оказалось, что она - религиозная женщина, беременная пятым ребёнком в двадцать шесть лет.
Умница Эсти! Она умела преподавать, а мы старались её не разочаровать - непрерывно пили кофе, чтобы не засыпать, и часами, днём и ночью, удобряли мозги ни с чем не ассоциирующимися словами. Так что к моменту окончания ульпана я сочинила песню, за которую мне не стыдно и сегодня. Мы с мужем спели её на ульпановском выпускном. Эсти плакала. Она была счастлива и горда. Я тоже была горда и счастлива. А потом мне надели на голову платок, и я читала молитву и зажигала свечи - скоро наступала суббота...
Кому в голову пришла эта идея - пригласить в ульпан музыканта из русского ресторана? Пел он хорошо, аккомпанировал себе на органите. Мы успели выучить с десяток песен на иврите и подпевали ему: " Как хорошо и приятно сидеть здесь всем
вместе!.."
И тут он запел: "Гори-гори, моя звезда..." Все вдруг замолчали. "Ты у меня одна заветная, другой не будет никогда..."
Что за ком в горле?! Откуда слёзы? Мне стало неловко. Я посмотрела на тех, кто рядом. Плакали все. Некоторые просто тихо рыдали. "Звезда надежды благодатная, звезда любви волшебных дней..." А ведь были волшебные дни! Были надежды... И не кривите душой, хая прошлое. Мы оплакивали прежнюю жизнь. Что осталось там, откуда мы? Всё... И это всё ещё болело, только на время оттеснённое новым. Которому суждено стать нашим будущим. "Ты будешь вечно незакатная в душе тоскующей моей..." Тогда я ещё не знала, что тоска эта пройдёт, затушуется, что я никогда больше не захочу жить нигде, кроме этой земли, со всем, что мне в ней нравится и не нравится. И я плакала - от обиды за неосуществлённое, за потери, за вырванных с плотью друзей, да разве можно объяснить, почему я плакала?!
"Умру ли я - ты над могилою гори, сияй, моя звезда!"
Я умру здесь. И звезда, которая воссияет надо мной, будет шестиконечной.



 27. Автор: Ирина Ко от 05.06.2014 18:00:56
Двадцать лет сегодня... И это радует!

 28. Автор: дворник Степанов от 06.06.2014 0:38:17
Ирина, поздравляю! Шоб еще пять раз по столько. На этой земле.

 29. Автор: Ирина Ко от 06.06.2014 0:45:13
Спасибо!  Пять раз по столько - не много ль будет?!

 30. Автор: Ежи Туманек от 06.06.2014 9:12:55


 31. Автор: Ирина Ко от 09.07.2014 22:24:27

Это теперь я на вопрос - "Как там у вас? Стреляют?" - отвечаю почти спокойно: постреливают, как всегда, впрочем... Не то чтобы я к этому привыкла, а просто, наверное, закалилась немного, зачерствела, покрылась тоненьким панцирем. И спрятала свой страх под ним так, что и сама порой найти не могу. А тогда, восемь лет назад... И тоже - в июле.

Вот, в память о моей первой Второй ливанской, отрывок из маленькой повести.

Моя песня

Война началась вдруг. И с кем?! С каким-то паршивцем с неблагозвучной фамилией Насралла.
Вначале мне совсем не страшно, а даже любопытно: как же это всё происходит? Любопытно не только мне - к первой ракете, упавшей вечером среды двенадцатого июля в Хайфе, сбегаются созерцатели. Полиция и военные, конечно, пытаются всех разогнать, но одни уходят, а приходят другие - такие ракеты на Хайфу ещё не падали, охота же глянуть!
Страшно становится на следующий день. Рано утром, ещё не было семи, взвыла сирена...
Спросонья трудно понять - что так воет? Ещё труднее сообразить - а делать-то что?! Бежать куда-то? Звонить кому? Включаем радио, а по радио тоже воет!
Я сразу представляю себе, как сейчас на нас с неба посыпятся бомбы, всё начнёт взрываться, дом обрушится, ну и так далее. И потому бегу в комнату, где спит младший сын - он тогда закончил одиннадцатый класс, и у него только-только начались последние школьные каникулы. Но бегу я не с пустыми руками, а со своей подушкой. И, держа её над головой сына, стою, как орлица над орлёнком... Мол, ежели что упадёт, ну, потолок, например, то... хоть не сразу на голову! И вообще, своим телом я ребёнка защищу от чего-нибудь. А он открывает глаза - и ничего не понимает: сирена воет, мать с подушкой над головой...
- Что случилось-то? - это он у вошедшего в комнату отца спрашивает, потому что я от страха говорить не могу.
- Да не знаю! - пожимает плечами муж. - Война вроде...
Тут, конечно, в ход пошёл интернет, а когда выть перестало, всё рассказали и по радио.

Первые пару дней Хайфу обстреливают мало, в основном ракеты летят на самые северные города: Кирьят-Шмону, Нагарию, Цфат. Но и у нас с утра сирена гудит исправно, раза три подряд. Потом часа на два обстрел Хайфы прекращается.

В наступившую пятницу я решаюсь посетить рынок - кто знает, сколько продлится война? Семейство-то нужно кормить! И старший сын с подругой придут, и маму я к нам заберу - не быть же ей одной дома. Итого — шестеро. Никому ничего не говоря, часов в семь утра, после нескольких бодрящих сирен, хватаю сумку на колёсах и мчусь закупать провизию. Ходу до рынка минут десять. Но я, выбрав наименее опасный маршрут (вот уж не представляла, что придётся думать об этом!), добегаю за пять.
Рынок, как и улицы, пуст. Ни привычного галдежа, ни щедрого восточного разноцветия фруктов и овощей - ничего этого нет. Торгуют почти только в закрытых павильонах. Продавцов мало, покупателей ещё меньше. Никто не улыбается, не шутит. Несмотря на тёплый солнечный день, мне тревожно и зябко.

Когда колёса сумки уже подозрительно скрипят под тяжестью мяса, рыбы, овощей и молочных продуктов, я понимаю, что пора остановиться, и тащу свою ношу, которая ох как тянет! - в гору, домой. Почему-то мне кажется, что ехать автобусом или на такси опасно: ведь не убежишь и не спрячешься! Сирена застаёт меня у самого дома.
Как я взлетела на третий этаж с таким грузом, не знаю. Но к началу падения ракет (а они падали сразу после сирены) я уже в квартире, в комнате сына - она у нас самая безопасная, поскольку внутренняя.

А вот кухня, в окно которой видно море и почти виден Ливан, как раз то место, где при обстреле находиться нежелательно. И как эти уроды знают, когда я захожу в кухню?! Каждый раз, просто каждый раз! - они мешают мне готовить, разогревать, мыть посуду...
Я уже не говорю о туалете: стоит мне туда зайти, начинается вой. Но теперь сирена не монотонная, как раньше: у неё "волнистый" характер. Вверх-вниз, вверх-вниз... Полторы минуты, шестнадцать волн. Я отсчитываю пятнадцать, быстро привожу себя в порядок и мчусь в "детскую".
Хизбалла ещё не пристрелялась - ракеты падают в море, на пляжи, врезаются в склоны горы Кармель, на которой так беззаботно разлеглась моя Хайфа. И вот эти удары я чувствую через тонкую подошву тапок, меня будто бьют молотком по ступням: ощутимо, резко - стук, стук... Словно вбивают тупые гвозди. От каждого такого удара меня подташнивает, и я с ногами забираюсь на кровать сына - только бы не чувствовать этого!

Утром третьего дня бабахает внизу, где-то совсем близко. Мы выскакиваем на кухонный балкон, откуда виден порт. Чёрный дым над портом огромными клубами, сотни перепуганных голубей с элеватора несутся в сторону города и пикируют на плоские крыши. Скорые, полиция, пожарные... Ракета попала в железнодорожное депо. Восемь мужчин, молодых и не очень, крепких, здоровых, любимых, ушли на работу - и враз их не стало.
Если до этого мой страх был довольно абстрактным - просто от завывания сирен, от услышанных по радио новостей и пугающих репортажей по телевизору, то теперь он фокусируется на абсолютно конкретном, чуть ли не увиденном глазами, ощущаемом непроходящим холодным спазмом в затылке, реальном и жутком: на смерти.

Я безнадёжно утрачиваю способность улыбаться, просто не знаю, какие мышцы нужно напрячь, чтобы растянуть рот. Говорю тоже с трудом, потому что нет сил разжать зубы. Муж тщетно пытается доказать мне, что нашему дому ничего не грозит - он вообще спокоен, мастерит какую-то мебель, изредка ездит работать на свой частично закрытый химкомбинат и в безопасную комнату идёт неохотно, только в угоду мне. Мама, пробыв у нас неделю, со словами: "Разве это война?!" - уходит к себе домой.
А я отныне обретаюсь в кресле у телевизора. Мой день начинается новостями в шесть утра, а заканчивается часа в два ночи, когда все дневные новости крутят в записи. Тогда я переползаю на кровать, немедленно засыпаю и вижу удивительно красочные и позитивные сны. Просыпаясь до первого обстрела почти счастливой, я ещё несколько секунд уверена: нет никакой войны!..

Каждая сирена гонит меня в комнату сына. Вовсе не потому, что я боюсь погибнуть: единственно пугающая мысль - остаться в живых, но без руки, например. Или - без ноги (худших вариантов в моей голове множество). Инвалидом, в общем. И чтобы за мной, беспомощной, ухаживали... Да не дай бог!
Бегу я, конечно, из-за сына. Страшно мне за него. За старшего тоже страшно, но он не рядом, и взрослый... С ним мы перезваниваемся во время обстрелов. А за младшего страшно и обидно: последние школьные каникулы - и он проводит их, не выходя из дома, под вой сирен и град "градов"; семнадцатилетний мальчик, умница, талант, вот так ни за грош может погибнуть из-за какого-то Насраллы!
Я сажусь рядом с сыном, обнимаю его и заслоняю собой окно. Он смеётся, берёт гитару и поёт. Или садится к компьютеру, надевает наушники - тогда ему вообще не слышны сирены, и о них он догадывается, только увидев меня, торопливо закрывающую дверь его комнаты изнутри.
- Ты совсем-совсем не боишься? - я пытаюсь представить себя в этом возрасте в такой ситуации. Ну, пряталась бы, наверное, в шкафу.
- А чего бояться-то? - он смотрит на меня - измученную, страдающую, похудевшую, вздрагивающую от каждого громкого звука, и, наверное, жалеет. Мне стыдно за то, что я такая трусиха.
- Мама, всё будет хорошо, честное слово! Ничего ни с кем из нас не случится. Ты мне веришь?

Я ему верю. И тоже сажусь к компьютеру, надеваю наушники и глушу сирену "Металликой" и "Нирваной". А потом он учит меня играть в Mahjong и раскладывать карточный пасьянс.

***

Хайфу теперь обстреливают из многозарядных пушек восьми-, двенадцати-, а то и шестнадцатиракетными залпами. Насралла пугает особо мощной ракетой "зильзаль", десятиметровой махиной - её зачем-то показывают по телевизору. Это совсем плохо, я паникую. На фоне "зильзаля" все эти шестиметровые "грады" и "фаджеры" уже кажутся не такими опасными. Хотя, какая разница, что на тебя свалилось?!
А тут ещё одноклассники сына хвастаются: один ракету летящую заснял, другой... Вот и сын:
- На балконе, - говорит, - камеру установлю. Как сирена загудит - пойду включу её. Хочу тоже ракеты поснимать.
Я, конечно, в слёзы:
- С ума сошёл?! Опасно же, мало ли что! Вдруг не успеешь в квартиру забежать! - как представила себе, что он во время обстрела на открытом балконе стоять будет, аж похолодело всё внутри. - Дурацкая затея. Смотри телевизор - там целый день эти
ракеты показывают!
- Нее, это неинтересно, - и уже камеру на балкон тащит. - Интересно самому...
И началось. Сирена включается - сын на балкон, я за ним. Пока камеру включает, я считаю: двенадцать, тринадцать, четырнадцать...
- Всё! Идём отсюда! - после шестнадцатой волны есть ещё двадцать-тридцать секунд, но нужно же добежать!
- Щас! - он возится с камерой, проверяет фокус, включает запись, а я уже обмираю от страха. - Иди, я тебя догоню.
- Без тебя не уйду! - как он не понимает, а?
И на шестнадцатой волне я тащу его в комнату, а камера там что-то записывает, записывает...

От уныния и полного отсутствия аппетита я теряю силы. Пью какие-то успокоительные настойки, пытаюсь читать - но всё без толку: страх меня съедает. Не то - мои пациенты:
- Как, ты не работаешь? Почему? - действительно, почему?
- Война же! - напоминаю им.
- И что? Ну, война. Что же теперь, не лечиться? - они и на работу ходят, а некоторые - с удовольствием к морю ездят. Купаться. Когда обстрел - за камушек прячутся.

Наверное, работа мне помогла в чём-то. Отвлекла. И чувствовала я себя иногда очень нужной: приходили ко мне хирурги после многочасовых операций - оперировали раненых, спина и плечи затекали и болели от напряжения и тяжёлой работы. Я их растирала, мяла, а они даже боли не чувствовали - засыпали на массажном столе.
Как-то звонит мой давний пациент:
- Спасай! Раз пять бегал с дочкой на руках в бомбоубежище с четвёртого этажа на первый, спину прихватило - разогнуться не могу!
Немаленький был пациент, килограммов на сто двадцать, хватит ли у меня сил? Но не отказывать же ему, болезному! И я его принимаю. Лечу, грею, растираю, мну - час, два... А он всё стонет: болит! Мне уже не до сирен - я спину его ногами топчу, тушу эту грузную кручу, ножищи неподъёмные сгибаю, четвёртый час уже пошёл! И тут слышу - щёлк! Позвонок на положенное место вернулся.
- Всё, - говорю, - дело сделано!
Он аж прослезился - то ли от боли, то ли от счастья. Заулыбался, встал так бодренько, оделся - и ушёл. Правда, перед уходом сказал:
- Ты извини, я деньги с собой не взял, но завтра обязательно занесу!
Интересно, когда это завтра наступит?!

В конце июля бригада "Голани" – элитная, как её называют, - входит в Ливан. Теперь всё время говорят о деревне Бинт Джбейль, где идут бои. Это место становится проклятьем для наших - там только за один день гибнут сразу восемь бойцов. По телевизору показывают их фото и имена. И я вижу среди погибших сына своей знакомой! Он погиб на глазах брата-близнеца... Нужно позвонить ей, но я не могу решиться, мне страшно. Не знаю, что сказать, хотя понимаю, что это не так важно - ей теперь ничего не важно, кроме одного. Я звоню, пытаюсь произнести какие-то слова, но только плачу и без конца повторяю её имя: Яффа, Яффа!
- Ирэна, не плачь, не надо, - это она меня успокаивает! Как у неё, миниатюрной, хрупкой немолодой женщины, хватает сил говорить таким спокойным голосом? И вообще - говорить. Её сыну был всего двадцать один год...

Война скоро кончится - так обещают. И назначают день её окончания: тринадцатое августа, воскресенье. Через три дня.
Но пока ещё стреляют, над домом тяжело гудят наши самолёты и стрекочут вертолёты, а ночью глухо палят танки по Хизбалле.
Я не выдерживаю:
- Давай уедем хоть на день от всего этого! - мы ведь целый месяц сидим тут безвылазно, и мне хочется тишины, и хочется увезти отсюда сына.
- Поехали в Тель-Авив, у меня плеер сломался, а там есть мастерская, - вот и повод нашёлся!

В шесть утра вызываем такси - и едем к поезду. Таксист, араб-христианин, напуган не меньше меня. Он нервно мчит по пустой дороге и приговаривает, успокаивая самого себя: мы успеем, успеем до обстрела! Салон его машины похож на сувенирную лавку где-нибудь в Иерусалиме: иконки с изображением святых, крестики, чётки, цитаты из Корана, магендавиды и даже мезуза над дверцей.
- Чей-нибудь бог да защитит! - таксист не совсем в этом уверен и потому просит нас помолиться за него. Мы обещаем, хотя молиться и не умеем.

На перроне очень тихо, все читают свежую бесплатную газету, а если и переговариваются, то шёпотом. Всё происходит, как в немом кино: молча входят в поезд, молча рассаживаются, молча едут до следующей станции. Следующая - уже вне зоны обстрела. Внезапно вбегают и впрыгивают улыбающиеся и смеющиеся люди, громко и живо болтающие по мобильникам. У меня возникает странное видение: мы, "северяне", какие-то невыразительные, тускло-серые, скучно пахнущие пылью, на фоне этих ярко-цветастых, душистых, беззаботных "других" израильтян.

Тель-Авив, как и всегда, равнодушный и высокомерный. Никто не улыбнётся тебе навстречу. Трудно поверить, что всего в часе езды отсюда идёт война, что пусты улицы Хайфы и всех северных городов, что уже почти месяц целые семьи живут в бомбоубежищах - здесь никого не тревожат сирены, прохожие неторопливы, столики кафе под гигантскими зонтами заняты активно и с аппетитом жующими, пьющими кофе, сыто курящими тель-авивцами и туристами. От нескончаемого гула машин в центре мы сбегаем на тихие улицы спальных районов и просто идём, идём, разминаем отвыкшие от ходьбы ноги.

Хорошо бы перестать думать! Но не получается никак. Я звоню в Хайфу - ну что там у вас? Стреляют, - говорит мама, и я слышу в трубке сирену.
В мастерской, куда мы принесли в починку плеер, приёмщица предлагает оставить его и, исправленный, прислать по почте.
- Почта закрыта, - говорю я, - и неизвестно, когда откроется.
- Что так? - на её столике чашка кофе и пара пирожков, по радио звучит легкомысленная песенка.
- Наше отделение в опасном районе, а в центральное попала ракета! - это всего в нескольких сотнях метров от нас.
- А что, у вас всё ещё стреляют?! - изумляется приёмщица.
Да, у нас стреляют. И слушаем мы не песни, а сообщения службы тыла - сколько сегодня упало ракет и где, что разрушено, кто погиб... Мне становится обидно и хочется нагрубить ей, но я понимаю: она-то живёт совсем в другой стране, и страна эта называется Тель-Авив. А потому только невесело улыбаюсь - да, представьте себе - стреляют...

Мы гуляем по набережной, спускаемся на пляж и сидим среди отдыхающих и загорающих. Где-то недалеко аэродром - над морем летают военные самолёты и вертолёты. Но к ним успели здесь привыкнуть как к аттракции. Мне всё это кажется ненастоящим, неправильным, и хочется домой. Я не люблю Тель-Авив.


Тринадцатое августа, последний день войны. Сегодня Хизбалла лютует - стреляет каждые несколько минут. Пол гудит. Хором воют сирена, скорая помощь, полиция, пожарные... Жуткий грохот, в окнах дребезжат стёкла, я чувствую сильный запах гари, выбегаю на балкон - и вижу огромный дымный столб совсем близко!
- Ракета! Где-то на нашей улице! - а ведь тут, в соседних домах, живут одноклассники и друзья моего сына.
Я тормошу его, спящего, которого до сих пор не разбудил непрерывный шум.
- Я что-то пропустил? - это же надо иметь такие нервы!

Телефонная линия перегружена, связи нет ни с кем. Страшно, очень страшно! Я боюсь выйти на улицу - увидеть разрушенный и горящий дом, раненых, убитых, а обстрел не прекращается... Но тут по телевизору показывают место падения ракеты. Нет, это не наша улица, это чуть выше, рядом со зданием больницы. Ракета упала возле дома, на стоянку машин. Машины горят и дымятся, а те, в которые не попал снаряд, изрешечены металлическими шариками - ракетной начинкой. Эти шарики повсюду - в стенах домов, в стволах деревьев, на мостовой и тротуарах моей улицы. Мальчишки бегают с мобильниками, снимают пожар, собирают шарики. Никто не ранен - чудом.

Стрелять прекратили утром четырнадцатого. Стало тихо. У меня вдруг кончились силы. Совсем. Я просто лежу пустым кулём на диване. А ведь у нас сегодня юбилей - серебряная свадьба.
Вечером собираемся всем семейством. Муж и дети шутят, тщетно пытаясь меня рассмешить - мне нужно заново научиться улыбаться. И хотя настроение у всех паршивое - война не закончилась нашей победой, мы не уничтожили Насраллу, нам просто сказали "баста!", как расшалившемуся не в меру пацану, - начинаем очухиваться, как после тяжёлой продолжительной болезни.
Правда, любой резкий звук - внезапный рёв мотоцикла, сирена скорой (а её почему-то непременно включают в тот момент, когда машина проезжает рядом со мной!), даже громкий крик - всё это вынуждает меня съёживаться, приседать и закрывать голову руками.
Ещё долгое время именно так, периодически приседая, я и хожу по улицам, смеша прохожих. Да и ладно. Плевать! Пусть смеются. А когда через пару недель сын прокручивает кассету с "военными" записями, надеясь увидеть запечатлённый полёт хоть одной ракеты, я слышу сирену. Ту самую, шестнадцативолновую...

...Это, наверное, передаётся по наследству - вот такое умение паниковать. Когда-то, очень давно, в подмосковном Серпухове в пять утра взоровалась цистерна с газом. Грохнуло так, что тряхануло весь город. Моя мама в страхе подбежала к окну и увидела огромный огненный гриб.
- Атомная бомба!!! - закричала она истошно и бросилась к нам, детям, уже проснувшимся, но ничего не понимающим, набросила на нас одеяла и зачем-то выбежала с нами на улицу. Но тут из другого подъезда вышел сосед и её успокоил - он был пожарным.
Вот и я, услышав сирену, бросаюсь к сыну и хватаю его в охапку:
- Сирена! - я чувствую, что подгибаются ноги и пропал голос, но сиплю и пытаюсь тащить отпрыска в безопасное место.
- Мама, спокойно! - он тут же понимает, что произошло, и убирает звук, - это на кассете! Прости, пожалуйста.

Я до сих пор затыкаю уши, когда проводят учения и врубают сирену. А учения у нас нередки, поскольку война эта, очевидно, не последняя. Но, как поётся в песне, "нет у меня другой страны, даже если горит моя земля..." Это теперь и моя песня.







 32. Автор: дворник Степанов от 09.07.2014 23:48:19

Хороший рассказик, Ира, цепляющий...
Только несогласная я, что в Тель-Авиве никто навстречу не улыбается. Не то, чтоб я сильно люблю Тель-Авив, но люди там, как и везде. Я во время Второй Ливанской работала в Тель-Авиве, каждый день на работу ездила, вечером возвращалась. Даже представить трудно, сколько народу, почти незнакомого, узнав, что я из Хайфы, подходило ко мне с предложением приехать к ним на недельку всей семьей...



 33. Автор: Ежи Туманек от 09.07.2014 23:52:09
А я на ту войну взял отпуск, и мы с женой и собакой целый день валялись на хайфском пляже и купались. Только мы на целый пляж - красота. Приятно вспомнить.

 34. Автор: Ирина Ко от 11.07.2014 0:35:49
Ася, мне, видимо, просто не повезло...

 35. Автор: Ирина Ко от 11.07.2014 0:36:59
Так ты из тех самых героев, Сандро?!

 36. Автор: Ежи Туманек от 11.07.2014 5:42:33
Нет, из фаталистов. Как и тогдашняя жена (мы с ней были у тебя в гостях, помнишь?). 
А собака при первом взрыве описалась, но потом только рычала на сирены и лаяла на взрывы.