Тема: Мир вокруг. Шкатулка

 1. Автор: ума_лопата от 13.10.2009 22:31:09
Шкатулка

Вообще-то, она принадлежит не мне, а одной особе, с которой мы прожили вместе года три, после чего, на радостях обнявшись и расцеловавшись, расстались навеки. На прощание она ткнула пальцем в глобус, что стоял на моем столе, и тревожно спросила:
– Как думаешь, он не слишком мал для нас двоих?
Я сказал в ответ, что не собираюсь сидеть с ней на одном глобусе, реальный же его прообраз, как мне кажется, достаточно обширен, чтобы обезопасить нас от случайной встречи. Она с сомнением покачала головой:
– Не знаю, не знаю... Говорят, мир тесен.
Я пообещал звонить ей накануне летних отпусков и, если узнаю, что она летит в Канаду, раздобыть себе денег на билет до Новой Зеландии, а если ей вздумается позагорать где-нибудь в Рио-де-Жанейро, отправиться ловить рыбу на Чукотку.
Немного успокоенная, она ушла, а на следующий день после ее ухода я обнаружил забытую ею шкатулку. Шкатулка была деревянной, в форме ладьи с крышкой, увенчанная спереди внушительной бараньей головой. Я не стал заглядывать внутрь, сочтя это ниже своего достоинства, а просто позвонил ей и спросил:
– Ты хоть знаешь, что оставила барана?
Она сказала, что знает и что всегда об этом догадывалась. Не совсем ее поняв, я поинтересовался, не хочет ли она забрать барана назад. Она ответила, что ни в коем случае, и что если я ей еще раз позвоню, она отключит телефон и удавится его проводом, и это будет на моей совести, которой у меня нет.
Повесив трубку, я в очередной раз подивился своеобразию женской логики и возблагодарил Бога за то, что он даровал мне строгий и стройный мужской ум.
Поскольку шкатулка теперь, можно сказать, принадлежала мне, я решил ознакомиться с ее содержимым и, отодвинув крышку, высыпал его на стол. Как и следовало ожидать, ничего полезного в куче не оказалось, все предметы просто поражали своей бессмысленностью: кусок желтого тусклого янтаря, пригоршня монет – советских и российских дореформенных, периода раннего Ельцина, пара женских кожаных браслетов и маленький пластмассовый урод, прижавший к жирному пузу зеленый мешок с нарисованным знаком доллара. Мне не хотелось звонить ей по-новой, но еще меньше хотелось, чтобы меня сочли вором, и я, скрепя сердце, набрал ее номер.
– Да? – раздался в трубке ее не слишком приветливый голос.
– Ты хоть знаешь, что оставила барана с деньгами и куском янтаря? – с укором проговорил я.
В ответ она истерично замяукала, что оставила бы этого барана даже с золотыми слитками и грудой бриллиантов, и что если я не прекращу терзать ее звонками, она не станет, как обещала, давиться проводом, а подбросит мне в окно спальни африканскую гадюку или сунет в почтовый ящик бомбу, и если ее будут за это судить, она просто расскажет пару историй обо мне, и ее тут же оправдают.
– А где ты возьмешь африканскую гадюку? – поинтересовался я.
Она взвыла и бросила трубку, из чего я заключил, что она совсем рехнулась от горя. Больше мы не созванивались, и я стал обладателем ненужных мне сокровищ. Поскольку человек я очень практический, я стал думать, какое бы им, всё же, найти применение. Применение нашлось, хотя и убогонькое. Скажем, куском янтаря можно было придавливать газету, чтобы ее не сдуло ветром, пока я куда-нибудь отлучусь. Кожаные браслеты годились на набойки для сношенных каблуков. Маленький пластмассовый урод очень располагал к тому, чтобы в минуты депрессии тыкать в него булавками, как это делают поклонники вуду. Впрочем, пластмасса урода была до того твердой, что дырку в ней я проткнул бы не раньше, чем из его мешка посыпались бы доллары. Что ж до монет, то их можно было бы по древнегреческому обычаю положить себе перед смертью на глаза.
Я принялся размышлять, согласился бы Харон принять советскую или российскую мелочь и, если да, то по какому курсу, и хотел уж было позвонить ей и спросить ее мнение, но вовремя остановился. Глупо было спрашивать совета у особы с таким неуравновешенным характером и переменчивым настроением.
Я сложил высыпанное обратно в шкатулку, задвинул на ней крышку и поставил на шкаф. Там она с тех пор и почивает.
Три года прожили мы вместе, десять лет прошло после нашего разрыва. А шкатулка всё стоит на шкафу, глядя на меня сверху вниз, и в ее бараньей голове мне порою чудится нечто символичное.



 2. Автор: дворник Степанов от 13.10.2009 23:03:42
Высокий класс! Еще, еще и побольше!
И добро, наконец-то, пожаловать!



 3. Автор: ума_лопата от 13.10.2009 23:15:14
Спасибо, Степаныч, будет сделано!


 4. Автор: ума_лопата от 20.10.2009 12:03:05
Еще несколько рассказов из того же сборника


Телефон

Не считая зеркала, более всего раздражает меня в собственной квартире телефон. То есть, раздражает он меня, конечно, не всегда, а только когда звонит. Когда он молчит, я даже способен залюбоваться им. Он у меня, знаете, такой серебристый, местами черненький, с аккуратными кнопками, на которых ровно и четко обозначены цифры и еще какие-то значки, смысл которых мне не совсем понятен. Иногда я сижу и вглядываюсь в них, словно в древнеегипетские иероглифы, силясь разгадать их таинственную суть, и когда, как мне кажется, я уже близок к разгадке, подлый прибор начинает вдруг капризно и визгливо трезвонить. Я вздрагиваю, опасливо кошусь на маленькое громогласное чудовище, наконец, вздыхаю и нажимаю кнопку с зеленой трубкой.
В Германии, в этой чужой, в общем-то, для меня стране, я, оказывается, нужен очень многим. Я нужен банкам, которые, не зная меня, предлагают мне умопомрачительные кредиты. Я нужен фирмам, торгующим пылесосами и зубными щетками. Без меня не могут обойтись всевозможные центры по изучению общественного мнения. Им до смерти любопытно узнать, что я, с изрядным стажем холостяк, думаю по поводу семьи и детского воспитания. Моего согласия упорно добиваются разнообразнейшие телефонные компании, чуть ли не сами готовые платить мне ежемесячно, лишь бы я воспользовался их услугами.
«Знаете ли вы наш тариф? О нет, вы не знаете нашего тарифа...»
Верно, не знаю. А когда узнаю – будет поздно.
Но чаще других желают заполучить меня какие-то лотерейщики. В этих людях, как мне кажется, осталось много детского – они хотят со мной играть.
«Давайте поиграем», – предлагают они.
Впрочем, будучи, всё же, людьми взрослыми, играть они предпочитают на деньги. Хотя – разве то, что мне предлагается заплатить, – деньги? Вот то, что я несомненно получу, будут деньги, причем такие, что я ахну. Игра, конечно, дело увлекательное, и если бы не опасение ахнуть, я бы, пожалуй, сыграл.
В конце концов, я, скрепя сердце, отказываюсь. Но лотерейщики не унимаются. Следом за одной компанией звонит другая, затем третья, четвертая. Им всем неймется осчастливить меня. Они рисуют мне соблазнительные картинки будущего: отели с пальмами, яхты с мачтами и еще что-то с пропеллерами.
Иногда я думаю: откуда в Германии столько лотерей? Ведь если предположить на каждую по победителю, в этой стране все поголовно обязаны быть миллионерами. Однако лично мне миллионеры пока не попадались. Видимо, после того, как они выиграют свой миллион, их тайком отлавливают и отбирают выигрыш, а на изъятое устраивают новую лотерею.
Словом, я боюсь этих людей. По-моему, они за мною охотятся, хотя – какая из меня добыча? Ей-Богу, смешно. Кошку мною и ту не накормить, если у этих людей есть кошка.
А недавно мне позвонили из какой-то совершенно новой Лейпцигской Лотереи, причем телефонирующий говорил почему-то на отъявленнейшем баварском диалекте, даже мне, иностранцу, очевидном.
– Вас беспокоят из Лейпцигской Лотереи, – сообщил скороговоркой порыкивающий на букве «р» голос. – Мы проводим новую акцию и хотели бы...
– Лейпциг – это ведь в Саксонии? – невинно поинтересовался я.
– В Саксонии, – несколько удивленно согласились на том конце. – Мы...
– И большой ведь город, – заметил я с каким-то почтительным восторгом. – Пожалуй, побольше Дрездена будет?
– Может быть, – немного нервно ответил голос. – Мы...
– Хотя столица – всё-таки Дрезден, так ведь? – продолжал уточнять я. – В смысле – саксонская столица?
– Дрезден, – убито подтвердил голос. – Наша компания...
– А вот я запамятовал, как называется церковь в Дрездене, такая, знаете, очень знаменитая?
– Не помню, – прорычала трубка. – Извините, но...
– А в Лейпциге тоже есть какая-нибудь достопримечательность? – полюбопытствовал я. – Скажем, та же церковь, а то и вовсе собор?
– Послушайте! – взмолились на том конце. – Мы, собственно, хотели предложить вам сыграть в лотерею...
– К сожалению, в лотереи я не играю, – вздохнул я. – Зато я играю в шашки. И даже в шахматы. В карты тоже играю, но редко. Обычно в преферанс. Вы играете в преферанс?
Но мой собеседник уже положил трубку, даже не попрощавшись. По-моему, слухи об исключительной немецкой вежливости сильно преувеличены.
Я отложил телефон и снова залюбовался им. Молчащий, был он удивительно мил и даже трогателен. На аккуратных кнопках ровно чернели цифирки и еще какие-то непонятные, таинственные значки. Я вгляделся в них, всем сердцем желая постигнуть их каллиграфическую мистерию, словно вслед за нею мне тотчас бы открылись и прочие секреты бытия...
Телефон почувствовал мой интерес к нему и немедленно зазвонил.


Чашки

Я очень боюсь дней рождений. Не чужих, а собственных. И не столько даже дней рождений, сколько подарков. Мне почему-то упорно дарят на день рождения чашки – чайные, кофейные, наборами и в розницу. Люди, видимо, знают, что человек я неуклюжий и регулярно и методично бью посуду. Но – по какому-то роковому стечению обстоятельств – именно чашек я никогда не бил. Дарят же мне исключительно чашки. Хоть бы раз подарили мне тарелку или стакан, которые я покупаю сам и немедленно разбиваю, если до меня их не успеет растюкать кто-нибудь из гостей. Нет, человечество, точно сговорившись, безостановочно дарит мне чашки. Я даже подумал однажды, а не скрыт ли за этим какой-нибудь намек, но слово «чашка» не вызывало во мне никаких ассоциаций. Затем я, правда, вспомнил, немецкое высказывание про наличие «всех чашек в шкафу» и несколько обиделся, но тут же устыдился собственной мнительности – вряд ли дарящие, да еще в день рождения, могли быть столь ироничны.
Чашек же у меня теперь столько, точно я вознамерился напоить чаем весь наш городишко, благо он небольшой. У меня есть белые чашки, черные чашки, синие и бежевые чашки, круглые чашки и даже квадратные чашки, чашки с надписями и чашки с рисунками: с фруктами, с райскими птицами, с кошками и с целым выводком мышей, с портретами каких-то и Бог знает чего деятелей, а также с абстракциями в стиле Миро и Хундертвассера.
На почве этих подарков у меня развилась ярко выраженная чашкофобия. Когда я захожу в магазин, я стараюсь пройти мимо полок с посудой с зажмуренными глазами, а когда у меня с непривычки начинает кружиться голова и я расплющиваю глаза, предо мною неизменно оказывается полочка с ужасающим нагромождением чашек.
Когда мне дарят чашки, ритуал этот сопровождают совершенно невыносимым словоизлиянием.
– Из этой чашки, – таинственно прорекла одна моя знакомая, вручая мне ветхого вида чашку с изгрызенной мышами эмалью, – пил, очевидно, сам Бисмарк.
Обозлившись, я весьма беспочвенно заявил в ответ, что Бисмарк был алкоголик и пил только из рюмок и только шнапс. Знакомая ничуточки не обиделась и, заметив, что я очень остроумен, оставила меня наедине с подарком.
У всех моих чашек предположительно самая невероятная история. Из одной – «по всей видимости» – Карл Маркс выплеснул нечаянно кофе на рукопись «Капитала». Другая, потемневшая изнутри навеки, хранит якобы остатки чая, который герцог Веллингтон не успел допить, ринувшись в атаку под Ватерлоо. Третья... Я не обижаюсь на эти фантазии, я понимаю, что люди хотят меня поразвлечь какой-нибудь дикобразной историей. Они от всего сердца желают мне добра, не догадываясь, что на почве их доброжелательности у меня развивается паранойя.
Иногда я встаю ночью, подхожу к буфету, открываю его, принимаюсь разглядывать чашки, и на меня накатывает почти необоримое желание смахнуть их на пол и утешиться видом их осколков. Но я не делаю этого. Мне не жаль чашек, даже той, с артикулом дешевой китайской фабрики, из которой пил кофе Бисмарк, или этой, пфальцского послевоенного производства, где остались следы недопитого Веллингтоном чая. Но мне почему-то жаль разбить выдуманные людьми истории, которые ничуть не хуже и не менее ощутимы, чем история настоящая, мне не хочется уничтожать их чувственный вымысел с отнюдь не вымышленными чувствами, которые я буду лелеять столь же нежно, как свою паранойю.


Обои

Обои в моей квартире тянутся ко мне куда сильнее, чем к стенам, на которые наклеены. Очевидно, я им дороже. Меня это радует, хотя от подобного тяготения вид квартиры не улучшается. Напротив – гости, приходящие и уходящие, смотрят с весьма озабоченным и несколько удрученным видом на отставшие от стен рулоны бумаги и делают попытки заглянуть за их свернувшиеся края – видимо, с целью обнаружения каких-то жучков.
Я, не заглядывая, совершенно уверен, что никаких жучков там нет. Они бы вымерли от никотина, которым я, словно кришнаиты сандаловыми палочками, обкуриваю мою квартиру. Обои, кстати, могут это засвидетельствовать. Поначалу они были белыми, затем покрылись желтыми никотиновыми пятнами. Когда их перекрасили в желтый, пятна сделались коричневыми. Я уж стал подумывать, не перекрасить ли обои в коричневый цвет, но вовремя спохватился. Наверняка пятна стали бы тогда черными, а то и – прости Господи – фиолетовыми.
Обои мои многострадальны и терпеливы. Иногда мне удается плеснуть на них чаем, а порою даже вымазать вареньем. Я не знаю, как им нравится чай с вареньем – они не жалуются, но и не благодарят.
Зато по ночам, когда звуки обостряются, они начинают шелестеть, как листва на деревьях. За их свернувшимися, с засохшим клеем спинами гуляет ветер, пытаясь оживить их схваченные поры, и в такие минуты я, если не сплю, чувствую себя невольным благодетелем.
Иногда по обоям ползают мухи, обожающие все светлое и особенно желтоватое.
– Прихлопнуть? – обращаюсь я к обоям, сворачивая в толстый рулон газету.
– Попробуй только! – отвечают они. – Пусть ползают. Не надо крови. И живых этих пятен – тоже не надо.
И в самом деле – пятен предостаточно. Помимо никотиновых, чайных и конфитюрных отметин есть на моих обоях роскошные чернильные кляксы от авторучки, которой вздумалось забастовать посреди письма; есть большое белесое пятно от горящей по ночам настольной лампы; есть пятнышки разбрызганной масляной краски, коей мне иногда вздумывается писать картины. Есть всё.
Мои обои впитывают не только цвета, но и запахи. Не одни уловимые – от еды, выпивки и табака, – но и неуловимые, вроде запаха одиночества. Мне кажется, на них остаются следы разговоров, которыми озвучивается порой моя комната, и даже мыслей, невысказанных вслух, а укромно подуманных наедине.
Я гляжу на мои обои и не боюсь ни будущего, ни смерти. Я знаю, что после меня обязательно останется след – никотиновый, чайный, конфитюрный и прочая, прочая, прочая.
Как-то мой приятель, с оттенком брезгливости оглядев мою комнату, посоветовал мне переклеить обои.
– Дураков мало! – таинственно ответил я, повергнув его в легкое недоумение.


Китайский спортивный костюм

У меня в шкафу висит китайский спортивный костюм, и это уже не смешно. Не помню, название какой фирмы обозначено на этом костюме – может, «Пума», а, может, «Фила». Неважно. Эмблема самой претенциозной фирмы уравновесится маленьким незатейливым ярлычком где-нибудь на изнанке: «made in China». Что является своего рода знаком времени.
В России и прочих странах сейчас совершенно напрасно опасаются американской экспансии. Американцы, все же, цивилизованный по-своему народ и размножаются в пределах договоренностей Венской конвенции. Хоть их число и перевалило за триста миллионов, но за китайский миллиард не превалит никогда. Скорее уж американцы перевалят через Кордильеры и рухнут в Тихий океан.
Но суть даже не в этом, а в том, что американцы, при всей их самоуверенности, не берутся за всё подряд. Они могут играть в футбол руками, называть гамбургеры едой и строить демократию в одной отдельно взятой исламской стране. На большее их наивной и скудной в извращенности фантазии не хватает.
Китайцы не таковы. Китайцы неприхотливы, трудолюбивы и упорны. Они берутся за всё. Китайцы производят немецкие спортивные костюмы, швейцарские ручные часы и итальянскую ножную обувь. Их цирковые номера поражают отточенностью элементов и полным отсутствием эмоций. Они один к одному списывают картины старинных европейских мастеров и современных европейских подмастерьев и продают их на английских аукционах. Если внимательно присмотреться к рождественской елке, которую ежегодно доставляют в британскую столицу из Норвегии, то на ней, боюсь, обнаружится надпись: «сделано в Китае».
Да что елка – в скором времени этот штамп разместится на лике всей планеты и станет вторым сооружением рук человеческих, видным из космоса. Первым таковым, как известно, является Великая Китайская Стена.
С тех пор, как китайцы принялись осваивать космос, число летающих тарелок, наблюдаемых с Земли, резко увеличилось. Инопланятене не дураки. Они понимают, что если китайцы взялись за галактику, то им благоразумнее оттуда утареливать поближе к Земле. Пока на их летательных аппаратах, поначалу барахлящих и трещащих по швам, а потом делающихся всё лучше и лучше, не появилось пресловутое тавро китайского происхождения.
Китай нетороплив. Он большой и его много. Его напрасно называют азиатским тигром. Скорее он напоминает – пусть азиатского – слона, который спокойно бредет к своей цели, пока не достигнет ее и не протрубит во весь хобот. И тогда прочие виды и подвиды, населяющие земные джунгли, с запозданием и, быть может, с ужасом весьма удивятся. Китай похож на каплю, которая, сливаясь с мириадами других капель, уже не точит камень, а сносит – внезапно – скалу. Китай бесчеловечен по своeй философии и сути, но бесчеловечность его органична. Китай не злобен – если он и прикончит остальной мир, то сделает это по-восточному (точнее, по-дальневосточному) вежливо, с улыбкой и поклоном. Китай мудр, ибо, будучи древним, не стесняется учиться. Как правило, не на своих ошибках, а на чужих достижениях.
Китайский спортивный костюм, что висит у меня в шкафу, отлично сшит. Он не расползается по швам, не лохматится по краям и не пузырится на коленках. Если бы не пресловутый ярлычок, мало кто отличил бы его от оригинального немецкого костюма. Хотя еще десяток лет назад люди со вкусом лишь посмеялись бы над китайским портяжничеством. Но, как известно, хорошо смеется тот, кто смеется последним.


Зеркало

Я уже упоминал, кажется, что более всего в собственной квартире раздражает меня зеркало. И не то, что раздражает, а просто бесит. Антипатия эта взаимна. Предметы вообще очень чувствительны к человеческому к ним отношению, а уж зеркало обидчиво, как капризная красавица. Впрочем, о какой красавице я говорю? Поглядели бы вы, что за рожи корчит оно мне, особенно когда я бреюсь! Так ведь и порезаться можно. Ни у одного автора не было еще столь язвительного критика, ни у одного воспитанника более свирепого гувернера.
Стоит мне провести ночь в веселой компании за бутылочкой чего-нибудь познавательного, как наутро эта рефлектирующая гадина принимается шаржировать мой портрет, не упуская ни единого штриха из вчерашнего застолья. Случись у меня дурное настроение, зеркало тут же растиражирует его во всю надутую физиономию, отчего настроение, естественно, не улучшается. Если же оба этих праздника объединить – я имею в виду дурное настроение и попойку накануне – и присовокупить к ним вылезший откуда-то за ночь флюс, то отражение расщедрится на нечто невообразимое: кошмарное, как фильм ужасов, и тошнотворное, как бразильская мелодрама. Веду я себя в таких случаях соответственно: сначала холодею от страха, а потом начинаю рыдать.
Однажды зеркало мое, все же, переборщило в отношении чернго юмора. Я, правда, и сам был хорош – прошлялся всю ночь, неизвестно где, неизвестно с кем и неизвестно, по какому поводу. Наутро, когда мне вздумалось умыться, из зеркала на меня уставилось нечто такое, что не только детям до шестнадцати, но и взрослым видеть не полагается. Я долго вглядывался в это нечто, пораженный бесконечной фантазией Творца, как вдруг оно мне подмигнуло. Хотя сам я – слово даю – был более чем далек от мысли перемигиваться с таким – как бы помягче выразиться – натюрмортом. Сперва я решил, что у меня разыгралась шизофрения, затем мелькнула некстати мысль о белой горячке, которую, по счастью, вытеснила другая, спасительная: я подумал, что это, конечно же, не я, а отражение мое такая безобразная свинья. Я даже решил пристыдить его:
– Тьфу, – сказал я, – противно на тебя смотреть. До омерзения противно. Ты когда-нибудь видело себя в зеркале?
Тут отражение бросило свои подмигивания и ответило:
– Полюбуйтесь, он еще и идиот ко всему.
Потом помолчало и добавило эдак нравоучительно-гнусно:
– На зеркало, знаешь ли, неча пенять, коли рожа...
Как и всякий нормальный человек, я быстро и осмысленно реагирую на критику. Вот и в этот раз я тотчас схватил что потяжелее и запустил в зеркало. Зеркало жалобно звякнуло и осыпалось вниз осколками. Осколки, красиво и серебристо поблескивая, усеяли пол, и один из них произнес, величая меня почему-то в третьем лице множественного числа:
– Они совсем рехнулись. Морды собственной не жалеют.
Тут я перепугался. Я вспомнил вдруг, что нет приметы хуже, чем разбить зеркало. Выскочив в прихожую, я набросил на плечи пальто, обмотался наспех шарфом, пулей вылетел из квартиры и побрел неизвестно куда. На дворе стояла середина октября, дул ветер, забрасывая лицо мое листьями и совсем уж невежливо заплевывая его дождем, я шел, подняв воротник и закрывшись от ветра рукавом, и всё гадал, какая же напасть со мною приключится. Внезапно мысли мои полетели вниз, и я вместе с ними, рухнув в какую-то яму, которых в нашем застраивающимся районе расплодилось великое множество. Яма была бесконечно длинной, но не слишком глубокой, метра в три, и при желании из нее можно было как-нибудь выбраться, но от страха и прочих свалившихся на меня несчастий я совершенно лишился сил.
– Караул! – завопил я. – Спасите! Помогите!
Над моею ямой нарисовалось вдруг исключительно благожелательное, пожилое немецкое лицо в очках.
– Добрый день, – учтиво сказало лицо. – У вас что-то случилось? Могу я чем-то помочь?
– Спасите меня! – по-новой заорал я. – Умоляю!
Некоторое время лицо с недоумением разглядывало меня, затем произнесло со вздохом:
– Удивительно. Просто удивительно, откуда на свете берется столько дураков и почему все они съезжаются именно в Германию.
С этими словами старый негодяй исчез. Пораженный его бездушием, я некоторое время смотрел вверх, а потом совсем уж неприлично завизжал и принялся кататься по дну ямы, оглашая окресности нечеловеческим воем и вполне человеческой нецензурщиной. Пока я эдак катался, на меня пару раз присела сорока, заинтригованная копошащейся кучкой, и пописала сверху собака, забредшая к краю ямы.
Несколько отрезвленный таким обращением я встал и побрел по дну ямы. И в скором времени убедился, что я и в самом деле дурак, импортировавший в Германию собственную дурость: яма поднималось вверх (видимо, она являла собою зародыш будущего подземного гаража), и спустя всего минуту я снова оказался на поверхности земли.
Решив, что на сегодня с меня довольно приключений, я вернулся домой. При моем появлении осколки обеспокоенно зазвенели и зашептались:
– Они вернулись и готовы бить нас по-новой.
Я принес из кухни щетку и совочек, смел их и зачем-то отнес в спальню и положил на кровать.
– Ну, как вы там? – виновато спросил я, склоняясь над ними.
– Во имя всего святого, – взмолились осколки. – Во имя всего святого уберите от нас эту лицезрящую пакость!
Я отодвинул их на краешек кровати, а сам лег с другого боку и попытался заснуть.
– Э-хе-хе, – завздыхали осколки. –У других зеркал жизнь как жизнь. Отражают они большие светлые комнаты, номера-люксы и красивых свежих людей с белозубыми улыбками. А мне... а нам что приходится отражать? Какой-то подлый потолок с гнусными пятнами... Хорошо хоть не эту тусклую личность с той стороны.
Я встал, принес из комнаты газету и накрыл ею осколки – отчасти, чтобы избавить их от лицезрения потолка, отчасти, чтобы заткнуть им рты. Затем снова лег и попытался уснуть, но никак не мог, и всё ворочался и слушал, как рядом со мною, шурша газетой и позвякивая осколками, лежит мое разбитое отражение.


Тетрадка

Не хочу, как завзятый ловелас, хвастать своими похожденями, преувеличивая количество и опуская качество, – но их у меня было множество: больших и маленьких, толстых и тонких, в клеточку и в линеечку. Иногда, забыв о недописанной старой, я бросался в погоню за новой, девственно-чистой, приобретал ее (каюсь!) за деньги и тут же принимался изливать на ее невинные страницы всяческий вздор. Поначалу она трепетно шелестела от изумления, затем, постепенно исписываясь и привыкая ко мне, недовольно шуршала и, наконец, захлопывалась, раз и навсегда отгородившись от меня коленкоровой, глянцевой или просто картонной обложкой, словно хотела сказать: валяй, перечитывай меня, пытайся исправить какие-то ляпсусы и ошибки – главного, сути, уже не исправишь никогда. И мне не оставалось ничего иного, как, вздохнув, положить ее поверх пылящейся стопки ее предшественниц, исписанных свидетельствами моих заблуждений, озарений, восторгов и разочарований, и, загрустив на несколько дней, а то и недель, дожидаться нового толчка и бежать, сломя голову, Бог знает куда в поисках новой тетрадки.
Но вот она, очередная новобрачная, принесена в дом и разложена на брачном ложе письменного стола, с радостным трепетом и невольным страхом ожидающая прикосновения стержня с последующим излиянием чернил. Она не знает еще, что родится от этого союза – здоровый красивый ребенок, который она, стыдливо гордясь, будет показывать пришедшим гостям, или жалкий выкидыш, о котором предпочтет молчать. Всё в ней пока непорочно и чисто, всё может возникнуть в этом зовущем лоне тугих страниц, и сам я становлюсь ей сродни, столь же стыдливо моля Кого-то там наверху о нечаянном и, быть может, незаслуженном чуде.
Мне нужны события и мне нужен герой. Без героя не родятся события, а без событий герой мой зачахнет. Но сначала – герой. Кто он и что он? Как его, в конце концов, зовут? Я начинаю придумывать герою имя, и получается нестерпимая банальность. Я пытаюсь придумать имя позаковыристей, и получается уже не бальность, а пошлость. Я пишу, зачеркиваю, зачеркиваю и снова пишу, часы на шкафу тикают мне в затылок, а тетрадка начинает понемногу пунцоветь от смущения.
– Ты думаешь, раз я бумага, то всё стерплю?
– Куда ты денешься! – отвечаю в запальчивости и принимаюсь писать такое, что прежнее бледнеет в сравнении.
– Если бы ты меня хоть чуточку любил, – шелестит тетрадка, – то никогда бы себе не позволил производить надо мною такие гадости.
– Ах, да помолчи ты, ради Бога!
Тетрадка замолкает, еще какое-то время сносит мои бредовые фантазии, а затем начинает гореть от негодования и стыда. Я поспешно захлопываю ее, бросаюсь в прихожую, натягиваю пальто и шляпу и чуть ли не кубарем выкатываюсь на улицу, где осень сворачивает листву в рыжие колеса и моросящий дождь заплевывает фонарный свет. Я долгу брожу, пытаясь успокоиться, проклиная тот день, когда принес в дом эту чертову тетрадь, которая выпивает из меня все соки да еще поучает, как с нею обращаться.
– Недотрога, – бормочу я под нос, – строптивица безмозглая... Да где бы ты сейчас была без меня?! Пылилась бы дальше на полке под крылышком продавца, а то прибрал бы тебя к рукам какой-нибудь бухгалтер и исписал с ног до головы цифрами – и пикнуть бы не посмела... Что я сам за дурак? Тащу и тащу домой эти тетради и только мучаюсь с ними без конца. Так что нечего на них пенять – я виноват, я, я, я!
И тут мне открывается имя моего героя, просто и беспощадно, со всеми его сомнительными достоинствами и несомненными изъянами, и я бегу домой, нервно отмыкаю дверь ключом, кидаюсь к письменному столу, на котором лежит захлопнутая, не желающая ни знать меня, ни видеть тетрадка, я глажу виновато ее обложку и бормочу:
– Прости... Я всё понял... Я один... Во всем... Только позволь мне... Обещаю тебе, всё будет хорошо.
И она, еще неискушенная, доверяется мне и открывает по-новой свои страницы. И я, взявшись за ручку, поспешно вывожу с чистого листа имя героя: «я».
– Правда? – удивляется тетрадка. – Правда – ты? Ты и есть мой герой?
Я, улыбаясь, киваю в ответ и принимаюсь строчить дальше. Буквы выскакивают из-под шарика стержня, скатываются в слова, слова в фразы. Тетрадка шелестит в ответ страницами, открываясь мне всё больше и больше, покрываясь моими не всегда разумными письменами, и напару с нею мы летим к еще неизвестному нам концу.


Электрический чайник

Большего сноба я в жизни не видывал. Покрытый с ног до головы нержавейкой, он, кажется, воображает себя рыцарем в доспехах, а черную крышку носит так, словно епископ тонзуру. Свой крохотный, невыразительный носик он задрал чуть ли не к потолку. Когда я включаю его в розетку, он сперва пренебрежительно косится на нее, а затем обводит всю комнату с таким видом, точно безо всяких дурацких поцелуев овладел только что Спящей Красавицей. После чего поворачивается в мою сторону и роняет презрительно:
– Что? Чайком решили побаловаться? Или кофейку откушать? Кофе, конечно же, растворимый, а чай – из пакетиков? Тьфу!
Тут он начинает плеваться, шипеть и закипать изнутри, но не от ярости, а всё от того же презрения ко мне.
Когда я наливаю из него кипящую жидкость в чашку, он фыркает и бормочет достаточно громко, чтобы прочая кухонная утварь его слышала:
– Берите! Пользуйтесь! Наслаждайтесь плодами трудов моих! Благодарности от вас всё равно не дождешься, но такая уж моя судьба – отдавать другим всё, ничего не получая взамен.
Даже самую малость он не способен сделать беззвучно – в нем клокочет чувство внутренней справедливости, требующее оценить по достоинству его бескорыстную деятельность. Кастрюли, сковородки и казанки вызывают в нем раздражение.
– Удивительная нечистоплотность, – сокрушается он. – Уж лучше сидеть на одной воде, чем перемазаться в соке невинно убиенного мяса и живьем сваренных овощей!
Большой моралист, он весьма высокого мнения о себе, и маленькая подставка с электрическим шнуром его решительно не устраивает.
– Могли бы соорудить что-нибудь повнушительней, – ворчит он. – Вон, миксер, только и умеет, что тарахтеть да вертеть винтом, точно гулящая девка задом, а гляди, на какую верхотуру взобрался! Нет, господа-товарищи, нет и не будет в этом мире справедливости.
Когда о нем на время забывают, он стоит нахохлившийся, потускневший от обиды, делая вид, что ему наплевать на всех и вся. Но стоит мне захотеть кофе или чаю, как он оживает вновь, наливается самодовольной влагой и свистит через вздернутый нос:
– Берите! Пользуйтесь! Эксплуатируйте! И благодарности вашей мне не надо. Я знаю, в каком несправедливом и подлом мире мы живем. Меня не проведешь. Не проведеш-шшшь!..
Однажды, вконец измучавшись его высокомерием, я приобрел медную джезву и пачку свежемолотого кофе. Я засыпал в джезву кофе, долил воды и поставил на огонь – вернее на электрическую комфорку. Чайник надуто следил за моими манипуляциями, как всегда презрительно вздернув нос. Кофе получился вкуснее обычного, и с тех пор я стал регулярно приготовлять его в джезве. Чайник тускнел от злобы, кряхтел на своей электрической подставке, его наверняка подмывало сказать какую-нибудь нравоучительную гадость, но он молчал, блюдя уязвленное самолюбие. В конце концов, случилось то, что должно было случиться у человека, паталогически не умеющего обращаться с предметами: видимо, я чересчур раскалил плиту, на джезве лопнул обруч, верхняя половинка отскочила от нижней, обдав недоваренным напитком кухонную плиту и чайник. Еще никогда не видел я его таким грязным и таким счастливым. Радость буквально переполняла его, скакала бликами по его металлическим бокам, запачканным кофейной жижей, а весь вид словно говорил: «Вот! Вот оно! Ну, как кофеек? Из турочки-то? Вкусно, небось? То-то. Теперь поняли, что вы все без меня?»
Стараясь на него не глядеть, я залил в него воду, с необычайной виртуозностью он вскипятил ее в одну минуту, и пока я мрачно пил чай, наблюдал за мной. Молча. Со злорадством. С торжеством. С чувством удовлетворенной мести и собственной правоты, от которой ароматнейший чай показался мне вдруг отвратительней, чем помои.


Пятно на ковре

В комнате, которую я в минуты помутнения называю гостинной, лежит на полу ковер. В ковре этом нет ничего примечательного. Он бежевого цвета, с однообразным узором из белых и темно-коричневых фигур, чье геометрическое название мне неизвестно, а форма напоминает глотательные капсулы. Словом, ковер как ковер. О нем невозможно было бы рассказать что-нибудь поучительное или хотя бы занимательное, если бы я однажды не пролил на него свекольный квас, отчего на ковре появилось багровое пятно. Ковер сразу же стал выглядеть необычно, а поскольку у свекольного сока есть великолепное свойсто не выводиться никакими препаратами и сохранять первозданную свежесть, можно надеяться, что ковер мой сохранит эту необычность до самой свалки.
Подобрал я его, кстати, тоже на свалке, по приезду в Германию, но прежние его хозяева были, видимо, скучными людьми, и ковер выглядел почти как новенький. Я быстро исправил это хронологическое недоразумение – пару раз походил по нему в обуви, несколько недель оставлял без чистки, как оставляют без сладкого непослушного ребенка, и благодаря такому спартанскому воспитанию ковер в очень скором времени отлично вписался в мою квартиру. Вершиной же этих усилий стало пресловутое свекольное пятно, пусть и случайного происхождения.
Иногда я часами сижу и любуюсь им. Оно развивает во мне воображение. Временами я вижу в нем отрубленную кошачью голову, в другие минуты оно больше напоминает ушастую сову, а порою, если приглядеться, – Чапаева в бурке. Когда ко мне приходят гости, я тотчас же предлагаю им угадать, на что мое пятно похоже. Один мой приятель с незаконченным биологическим образованием утверждает, что так выглядит вакуоль под микроскопом, а когда я спрашиваю, что такое вакуоль, таинственно улыбается и молчит, желая, видимо, сохранить свое биологическое превосходство надо мной. Другой приятель заявляет, что пятно напоминает ему карту Гондураса, после чего начинает ржать во все горло. Если бы не это ржание, я бы ему еще поверил. А так – чересчур подозрительно. Однажды я нарочно взял атлас, отыскал в нем Гондурас и убедился в правоте своих подозрений: ровным счетом ничего общего, как ни переворачивай. Так что в этом сравнении крылась какая-то обидная двусмысленность. Очень глупо, кстати. Зачем острить, если тебя не просят? Не знаешь – так и скажи.
Но самое большое недоразумение выходит с женщинами. Случается, что я их привожу к себе домой, усаживаю на стул напротив пятна и спрашиваю их мнение. Но то ли у женщин не хватает воображения, то ли они не любят, когда им показывают пятна, то ли они просто не выносят, когда от них чего-то требуют. Во всяком случае, они как-то неприлично быстро уходят и больше уже не появляются.
– Ты, Миша, какой-то дурак, – сказала одна из них напоследок.
– Не ты, а вы, – сурово поправил я. – Уходите – так нечего фамильярничать.
Собственно, любоваться пятном могу я и в одиночку. Так даже лучше. В утреннем свете оно одно, в вечернем другое, а при электрическом в нем открываются новые, еще непознанные черточки. Я гляжу на него и вижу в нем нескончаемое множество вариаций – от бегущего слона до затонувшего корабля, от бархана в пустыне до Дома Инвалидов в Париже. Одним словом – всё, за исключением идиотской карты Гондураса и неведомых мне вакуолей.


Компьютер

Одна знакомая в письмах ко мне с изумительной методичностью ругает компьютер. Она пишет, что это вредная и подлая машина, которую человечество придумало себе на погибель. Поначалу я хотел необычайно тонко и мудро возразить ей, что предметы сами по себе не бывают ни плохими, ни хорошими, но становятся таковыми, лишь угодив в человеческие руки. Но потом я подумал, что она, вероятно, имеет в виду мой компьютер, и мысленно с нею согласился.
Компьютер попал в мой дом лет восемь назад, и с тех пор напоминает мне неизличимого больного, который из одного упрямства переживет всех своих сиделок. Точно малолетний ребенок, он ухитряется подхватить всевозможные вирусы, а когда я принимаюсь пользовать его всякого рода антивирусными программами, он поначалу отплевывается ими, словно горькой микстурой, а затем «подседает» на них, как наркоман на таблетки, и каждые четыре дня требует новые.
Когда мне, в недобрый час, вздумается на нем попечатать, он нарочно путает кириллицу с латиницей, а затем выдает лично от себя какой-то албанский шрифт с древнеперсидскими ругательствами.
Если я захочу послушать музыку, он чуть ли не вырывает компакт-диск из моих рук и прокручивает его раз по пятьдесят. Я отчаянно жму на кнопку, силясь извлечь старый диск и поставить на его место новый, но подлая машина не поддается до тех пор, пока вконец не измотает меня каким-нибудь Моцартом или Шопеном, так что само имя начинает вызывать во мне идиосинкразию. И только тогда этот бульдог разжимает, наконец, свои челюсти и выплевывает добычу наружу.
Мое «плавание» в интернете сравнимо с судьбою обреченного корабля. Несчастное мое судно, едва выйдя в море, ложится в дрейф при полном безветрии, а затем налетевший откуда-то ураган швыряет его на первую попавшуюся скалу и разбивает вдребезги. Причем попутно эта сволочь (я имею в виду компьютер) успевает наглотаться каких-то новых вирусов и выйти из строя дней на десять.
В эти дни мне открывается благодать невиртуального мира. Я замечаю, что днем в небесах светит солнце и проплывают удивительной формы белые облака, а по ночам серебристо поблескивает луна, окруженная свитой звезд. Я с удивлением вижу, как ветер шелестит в траве и в кустах, а с дерева на дерево перелетают птицы, точно шарики в руках жонглера. Я получаю нормальные человеческие письма, написанные нормальной человеческой рукой, которые сообщают мне, что человечество придумало компьютер себе на погибель. И я беру ручку и листок бумаги и пишу в ответ:
«Себе? Как бы не так. Мне!»


Карта мира

В комнате моей висит над письменным столом физическая карта мира. Наивно и прилежно пытается она отобразить удивительное богатство доставшейся нам планеты. На ней скурпулезно вычерчены озера, реки и моря, горы, равнины и впадины, леса, пустыни и льды. Есть в ней, однако, один существенный недостаток: условность ее слишком сложна. Люди же в большинстве своем стремятся к простоте, даже если она оказывается при этом хуже воровства. Потому они придумали политическую карту мира.
Карта политическая и в самом деле доступна своей простотою даже ребенку. Она не стремится передать причудливое богатство земного рельефа. Она сметает с поверхности планеты все неровности и шероховатости и, поделив ее на какие-то участки, закрашивает их сплошным зеленым, желтым, розовым, коричневым, снабдив во избежание путанницы загадочными ярлычками: Канада, Алжир, Суринам, Бангладеш...
Если посмотреть на землю сверху, ничего подобного на ней не увидишь. Есть горы, есть леса, есть пустыни, но дурацкие эти пятна с бессмысленным буквоначертанием – решительно отсутствуют. Откуда они взялись, что за безумный абстракционист решил столь извращенно поглумиться над земным портретом, передав достоверно разве что контуры морей и океанов да линии рек? Впрочем, он и с последними обошелся бы со всей бесцеремонностью, не служи они довольно часто окаймлением пресловутых пятен, границами государств.
Тысячи, а то и миллионы лет текла река, не ведая о своем предназначении. Но вот на берега ее пришли люди, и всё стало вдруг изумительно ясно.
«Это наш берег!» – закричали одни.
«А это наш!» – отозвались другие.
И по всей планете пробежало эхом:
«Это наш лес!»
«Наша пустыня!»
«Наши горы!»
Как долго они были бесхозны, даже не догадываясь о своем сиротстве. Но теперь, слава Богу, этому хаосу придет конец. Люди сплотятся в племена, племена в народы, прибранные ими участки преобразятся в державы, а всё, что возвышалось, углублялось, простиралось и текло – в национальное достояние. Потом одни сочтут себя обделенными и позарятся на присвоенное другими. Те в ответ оскорбятся и горою (человеческой, естественно, горою) встанут на защиту своих завоеваний. И вот тогда-то начнется подлинный хаос, который, собственно, уже давно начался и не прекращается ни на один день.
Держава, этот любовно, по камешку, по кирпичику выстроенный на крови монумент человеческой глупости, подлости и жестокости, сделалась рукотворным столпом мирозданья. Законы ее стали выше Божьих законов. Ее хрупкое могущество укрепляют священные символы вроде герба, флага и гимна, которым поклоняются, как золотому тельцу. Любовь к ней стремятся привить с пеленок, а из ее окружения творят отталкивающие образы мифических чудовищ.
Но нужно ли прививать любовь? Ведь любовь истинная сама рождается в сердце, проникает в дыхание, бежит кровью по жилам. Привитое – всегда искусственное, вроде держав, несуществующей условности, если глядеть на землю сверху, и неопровержимой реальности, если оказаться на ее поверхности.
Чуть ли не всё самое великое и самое отвратительное на свете рождалось от этой любви – к своей державе, которую люди красиво и просто называют Родина. Самые искренние и бескорыстные порывы души соседствовали с самыми беспощадными и кровавыми преступлениями. Держава словно становилась самостоятельным, отдельным от людей телом, которое пережевывало их души. Нежную и чистую любовь к ней – к дереву, что росло у твоего окна, к речке, в которой купался в детстве, к деревенскому молоку, которое бабушка разливала из кринки в большую эмалированную кружку – всё это держава превращала в какую-то мутную химическую жидкость, закупоривая ее в сосуд государственных границ. Любовь за пределами сосуда приравнивалась к измене. Внутри же него начинали со временем происходить какие-то таинственные процессы, жидкость рвалась наружу, и сосуд, в конце концов, то ли взрывался, то ли содержимое его куда-то испарялось, оставляя лишь мутный осадок на дне. Ибо любовь, как и всё живое, любит свободу. Свободу, которая отнюдь не Хаос, а совершенный Космос, то есть, порядок. Не разрушающее кровавое беззаконие, а жизнь по высшим, бессмертным законам. Не прозекторское расчленение живого организма, а организм целиком, со всем его богатсвом и сложным взаимодействием, где правое легкое не ополчается на левое, а печень не объявляет бойкот селезенке. Организм, в единстве которого становится явным Чудо Творения.
Физическая карта, что висит над моим столом, по-детски неумело и наивно пытается передать это чудо. Карта политическая подобной целью не задается. Она маразматически тупо рисует абстрактные пятна, не имеющие ничего общего с трудом мироздания. У пятен своя жизнь. Они стремятся выйти за собственные пределы и поглотить соседние. В глубине пятнистой души они, наверное, мечтают залить весь мир собственным цветом. Так оно, может быть, и случится, и несуществующая политическая карта будушего мира будет расцвечена одной-единственною краской, но не желтой, не розовой и не коричневой, а белой, которой обычно помечают незаселенные районы и которая будет свидетельствовать о том, что однажды здесь жили люди.
Зонтик

Зонтик у меня черного цвета и на жизнь смотрит мрачно. Впрочем, будь он самой радужной раскраски, оптимизма в нем всё равно не прибавилось бы. И его можно понять: почти вся его жизнь проистекает в прихожей, в непосредственной близости от входной двери, однако проникнуть за саму дверь удается ему крайне редко, и в этих исключительных случаях на улице, как назло, идет дождь.
Я хорошо изучил характер и повадки моего зонтика. Он обожает гулять и не переносит дождя. При виде первых же капель он начинает похрустывать ревматической ручкой, жалобно дребезжит спицами и втягивает крохотную головку в сутулые плечи, точно ищет, куда укрыться от моросящего безобразия.
Когда ливень напару с хулиганистым ветром расходятся вовсю, робкий мой зонтик принимается трепетать всем телом и в ужасе рвется из рук, мечтая нырнуть в какой-нибудь укромный подъезд или тихую подворотню. Даже опостылевшая прихожая кажется ему в такие минуты не столь уж темной, тесной и удушливой, он вспоминает, как по вечерам в ней зажигается мягкий электрический свет, как уютно шелестят на вешалке пальто и куртки, а в ящике для обуви поскрипывают старые, повидавшие всё на свете башмаки.
Но вот ливень прекращается, из-за туч появляется солнце, и зонтик, позабыв свои страхи, весело отряхивается от капель, как выбравшийся из лужи щенок, готовый наслаждаться всеми прелестями весеннего, осеннего или летнего дня. И тут я поступаю с ним очень подло: я закрываю его, сворачиваю в трубку и засовываю на дно сумки.
Вернувшись домой, он угрюмо ложится на полочку в прихожей, где, копя обиду, мрачно вслушивается в разговоры соседей. Особенно злят его летние туфли и жестокие в своем легкомыслии сандалии, которые то и дело принимаются расписывать красоты зеленый травы, так нежно покалывающей кожу и сплошь поросшей желтыми одуванчиками – «ах, ну прямо маленькие золотистые солнышки, вроде того, что висит в небе, таком, знаете, голубом, а само такое круглое и теплое, просто прелесть, что такое».
В эти секунды зонтику до смерти хочется крикнуть этим безмозглым, восторженным словоблудам: «Какое вранье! Какое гнусное, бездарное вранье! Нет на свете ни голубого неба, ни зеленой травы, ни солнца, ни этих ваших одуванчиков. Есть только дождь, бесконечный дождь с острыми, как спицы, струями, черными тучами и хроническим ревматизмом. А не верите – так ступайте прогуляйтесь».
Но он не снисходит до обличительных отповедей. Ему по-своему даже нравится носить в себе эти мрачные знания, куда более глубокие, чем быстротечная щенячья восторженность, за которой неизменно следует долгая собачья судьба. Успокоенный этими мыслями, зонтик засыпает у себя на полочке, и снится ему всё тот же дождь, нескончаемый и беспробудный, сочащийся сквозь его обтянутое черною материей тело и проходящий через всю его черной же ниткой прошитую жизнь.


Картины

Во время первой моей выставки одна женщина, пожалуй, даже дама, изящно взмахнув рукой, которой явно не хватало белой кружевной перчатки, воскликнула театрально:
– Ах, не надо продавать картин. Картины – они ведь как дети...
Я тогда глянул на моих развешанных по стенам «детей» и подумал, что когда-нибудь в этом отношении переплюну царя Соломона.
Теперь, двадцать лет спустя, я его, кажется, переплюнул таки, не говоря уж о госпоже немецком министре семьи Урсуле фон Ляйн с ее жалкими семью чадами. В доме моем скопилось великое множество картин. Еще большее их количество шляется Бог знает где, безо всякого желания повторить Библейскую притчу о блудном сыне. Германское правительство не торопится, однако, поощрять меня за этот вклад, из чего я делаю неутешительный вывод, что картины, всё же, не дети. Честно говоря, я и сам это подозревал. Покажите-ка мне отца, которому не терпится сбыть с рук свежесделанного ребенка и тут же приняться за нового. Разве это родительские чувства? Это работорговля с примесью эротического бандитизма.
Признаться, жаль. Ведь если помножить число моих «детей» на сумму того, что полагается за каждого из них по германским законам, можно было бы весьма недурно существовать до конца дней своих. Я как-то пробовал подсчитать, но тут же сбился, потому что математика – даже на уровне арифметики – не относится к сильным моим сторонам.
Несмотря на избранный мною здесь легкомысленный тон, я люблю мои картины. Когда ко мне приходят гости, я поступаю как гордящийся чадом родитель: ставлю его (ее) на табуретку (на мольберт) и показываю со всех сторон. В этом отношении картины даже лучше детей, потому что они не поют и не читают вслух стихов. Однако гости мои не умеют этого ценить и очень быстро вспоминают про какие-то неотложные дела. Я отлично знаю этих людей – никаких неотложных дел у них нет и быть не может. Но великая сила искусства охватывает их с головы до ног и заставляет бежать прочь – к чему-то, надо полагать, светлому и прекрасному.
Стоит войти в мою квартиру, как сразу становится понятно, что здесь живет и творит художник. На полу валяются засохшие кисти и тюбики с масляной краской, которые, словно приветливые щенята, норовят первым делом прыгнуть вошедшему под ноги и обдать его радостью встречи. Мольберт давно уже переехал из своего скромного угла на середину комнаты и в ближайшем будущем грозится выселить меня на террасу. Повсюду разбросались удивительных форм и оттенков пятна, напоминающие пестрый зонтик Оле Лукойе. Будь я абстракционистом, я отрезал бы кусок от пола или стены и продал бы его на каком-нибудь аукционе за весьма неплохие деньги. Во всяком случае, куда б;льшие, чем мне платят за картины. Сейчас, кстати, очень недурно идут абстрактные полотна одной обезьяны. Я распространил бы слухи, что я обезьяна или жираф, на худой конец лошадь, и имел бы колоссальный успех. Людям почему-то очень нравится, когда животное откалывает какую-нибудь пакость в человеческом духе.
Но не будем о печальном, поговорим о смерти. Некий художник, совершенно больной человек, очень почему-то страдавший при мысли о том, что его картины переживут его физически, почувствовав приближение смерти, устроил аутодафе из собственных работ. Благодарные современники, тоже очень боявшиеся, что вышеуказанные полотна переживут автора, установили ему памятник. К чему я рассказал эту от первой до последней буквы выдуманную историю? Просто я вспомнил вдруг ту самую даму с изящными руками и театральной речью. Вспомнил и подумал, что картины и в самом деле чем-то напоминают детей. В первую очередь – отношением к ним родителей. Настояшие отец и мать любят своих детей куда больше самих себя и, не задумываясь, готовы пожертвовать для них всем на свете. Так и подлинные художники жертвуют собою ради дела своей жизни, даже не думая о том, что приносят жертву, и любят свои картины, а не себя в них. Если, конечно, они художники, а не просто больные люди.


Пальто

Это был первый и по сей день последний дорогостоящий предмет одежды, который я позволил себе купить. Будучи от природы равнодушен к одежде порою до неприличия, я всегда спокойно проходил мимо так называемых «последних криков моды», чей вид наводил скорее на мысль о последнем хрипе утопленника; да и просто красивые вещи не будили во мне желания остановиться, вздохнуть об истощенности моего кошелька и призадуматься о том, как бы сделать его поупитанней.
Но стояла, помнится, середина сентября, в теплом еще воздухе проскальзывали первые холодные осенние нотки, и я вспомнил вдруг, что у меня не осталось ни единой приличной куртки, которая мало-мальски отличалась бы от половой тряпки или простреленного знамени геройски павшего батальона. Подивившись такому коварству вещей, я отправился в магазин.
И сразу же увидел его. Оно висело на элегантных плечиках в окружении каких-то курток, плащей и прочей дребедени, длиннополое, черного с неуловимым серым оттенком цвета, который немцы называют «антрацит», а мне скорее напомнившим темный после дождя асфальт, сделанное из некоего легкого, но прочного материала, очень приятного на ощупь. Я не знаю, что это был за материал – сукно или драп, уверен только, что не тюль и не парча, а остальное мне было безразлично. Я снял пальто с распялки и залюбовался им. Всё было ясно и без примерки. Мы были созданы друг для друга, как Ромео и Джульетта, как Тристан и Изольда, как рюмка коньяка и ломтик лимона.
Нашу идиллию нарушил продавец, тучный и черноусый, очень похожий на майского жука, который подскочил ко мне (вернее, к нам) и зажужжал пеленающим голосом:
– Отличный выбор. Превосходный выбор. Позвольте-ка я помогу вам примерить... Изумительно. Сидит на вас, как влитое. И цена более чем сносная. – Тут он назвал сумму, от которой у меня изменилась группа крови. – Впрочем, это старая цена. Наплюем на нее и забудем. А со скидкой – извольте убедиться.
Он оттопырил от края пальто ценник с разницей в сто пятьдесят марок от якобы изначального номинала. Некоторое облегчение я испытал, но всё равно это была почти что месячная стоимость моей квартиры.
– Практически даром, не правда ли? – весело жужжал майский жук. – Умоляю вас, возьмите это пальто. Мысль о том, что оно висит тут, а вы бродите где-то там, разобьет мне сердце.
Еще ни разу не попадался мне в Германии такой продавец. Я как-то привык, что все они вежливы, обходительны, но не назойливы. Кроме того, он был совершенно прав: пальто на мне смотрелось, точно сшитым для меня, а я в нем выглядел, точно для него рожденным.
– Я готов сам вам доплатить, лишь бы вы его взяли! – не унимался продавец.
Я, с трудом оторвавшись от зеркала, повернулся к нему и спросил с надеждой:
– Что, правда доплатите?
Майское жужжание оборвалось на самой возвышенной ноте, после чего неожиданно ледяным тоном осведомилось:
– Так берете или нет?
– Беру, – ответил то ли я, то ли чей-то голос внутри меня.
Я расплатился, глянул еще раз на себя в зеркало, вышел из магазина, остановился перед стеклянной витриной и полюбовался собою по-новой. Это было какое-то чудо: пальто сделало меня значительней, красивей и, кажется, даже умней. В этом не смог разубедить меня даже восторженный шепот за моею спиной:
– Погляди на дурака – в сентябре пальто напялил!
Придя домой, я бережно повесил пальто на вешалку, но тут же снова снял его, надел на себя, нахлобучил на голову черную шляпу, повязал вокруг шеи красиво облегающий ее красный шарф и в таком виде с достоинством предстал перед зеркалом. Бог знает, что со мною стало – обычно я сторонился зеркала, как чумы, а с той поры, как приобрел пальто, не мог от него оторваться. Из прямоугольного зазеркалья на меня глядел артистичного вида молодой человек с картины Тулуз-Лотрека. Бледное лицо выразительно подчеркивала игра черного и красного, в глазах робко светился интеллект. Оставаться в квартире было бы преступлением.
Я вышел на улицу и принялся шататься – то есть, вышагивать – по нашему району, ловя на себе изумленные взгляды прохожих. Когда я проходил мимо, за спиною моей тут же начинали шептаться. Обсуждали, правда, не мою артистическую наружность, а, опять-таки, ум, вкус и сексуальную ориентацию.
«Идиоты, – весело думал я. – Пусть говорят, что хотят. У самих, небось, всё в душе побледнело от зависти».
Нагулявшись вдоволь, я вернулся домой и уже не бережно, а просто-таки нежно повесил пальто на вешалку. Мне даже показалось, будто оно прошелестело складками: «Ты ведь будешь и впредь относиться ко мне трепетно?»
– Еще как! – ответил я и на следующий же день прожег в нем дыру сигаретой.
Я регулярно прожигал сигаретой дырки во всех предметах туалета, начиная от брюк и кончая даже носками, но еще ни разу так не огорчался.
«Да что же это такое? – расстроенно думал я. – Прямо напасть какая-то. Такое чудное пальто и такое свинство с моей стороны. Хорошо еще, не на каком-нибудь видном месте, а на лацкане рукава... Всё равно скотство. И дырка эта смотрится так одиноко... »
Дырке не долго пришлось скучать в одиночестве. В ближайшие две недели я обеспечил ей компанию еще четырех подруг. Пальто оскорбилось. Оно стало цепляться за кусты, чиркнуло по свежевыкрашенному столбу на автобусной остановке и забрызгалось водою из луж. Я в очередной раз убедился, как мстительны бывают предметы, когда к ним небрежно относишься. Но вместо того, чтобы образумиться, стал гадить в ответ: лазал в пальто через какие-то колючие заросли, прислонялся к пыльным стенам, кувыркался на сырой траве, а, приходя домой, швырял на вешалку, так что оно срывалось с крючка и всю ночь валялось на полу. Безумное наше противостояние длилось лет семь, после чего от пальто моего осталась сплошная прожженная дыра, кое-как схваченная по краям материей с приставшим репейником. Надеть на себя нечто подобное было бы уже верхом артистизма. Пришлось отнести пальто на свалку.
По дороге к свалке я вдруг точно пришел в себя. Мне открылась внезапно вся гнусность и бессмысленность сделанного мною, и щеки мои запылали от стыда.
– Извини, – сказал я пальто.
Остатки его ничего уже не могли ответить, лишь дыра расползлась напоследок горькой и ехидной усмешкой. Бросив то, что было когда-то моим пальто, поверх кучи лохмотьев, обломков и отбросов, я возвратился домой.
Уже давно хожу я осенью в какой-то невыразительной куртке. Никаких разговоров – ни задушевных, ни прочих – у нас не получается. Мы не мстим друг другу и не боремся друг с другом. Пару раз я прожег в ней сигаретой дырку, но ей это, кажется, безразлично. Шляпу и шарф я тоже больше не ношу – на чёрта они мне без пальто? Люди не оборачиваются мне вслед и не шепчутся за моей спиной. Им больше нет дела до моего ума, вкуса и сексуальной ориентации, вообще до моего существования. Видимо, пальто мое было интереснее меня самого. Иногда я думаю: а зачем я его, собственно, покупал, да еще за такие безумные деньги? Кажется, только для того, чтоб постигнуть библейскую мудрость: не сотвори себе кумира. Что ж, тогда горевать не о чем. Ведь даже за самый маленький приобретенный кусочек мудрости никаких денег не жалко.


Кровать и душевая занавеска

Я делаю всё, чтоб они не узнали друг о друге, и пока мне это с легкостью удается. Благодаря то ли моей ловкости, то ли планировке квартиры пути их не пересекаются. Несхожесть их характеров удивительна. Кровать надежна, основательна и преданна. Она умеет прощать. Целыми днями я позволяю себе шляться где угодно, зная, что всегда могу попроситься к ней на ночлег. Она не откажет. Она будет укоризненно скрипеть пружинами, сделается вдруг жесткой и неуютной, измучит меня бессонницей и угрызениями совести, но отходчивость в конце концов возьмет в ней верх, и мы уснем, нежно прижавшись друг к другу.
Душевая занавеска не такова. Она изящна, легкомысленна и безразлична. Свидания наши хоть и часты, но коротки, как собачьи случки. Мы легко встречаемся и легко расстаемся. Мне и в голову не придет остаться у нее ночевать, а ей – меня удерживать. Иногда она изображает из себя ревнивицу: когда я раздеваюсь и залезаю к ней под душ, она тут же отгораживает меня от прочего мира, словно желает подчеркнуть, что имеет на меня особые права, например, видеть то, что другим видеть не положено. Действует она быстро и решительно. Я еще стою под душем с нашампуненной головой и зажмуренными глазами, а она уже начинает льнуть к моему телу.
– Сдурела, что ли? – грубовато одергиваю я ее. – Дай хоть помыться.
Она хихикает в ответ и, разгоряченная паром, приклеивается ко мне еще плотнее.
Когда всё заканчивается, и я, выбравшись из-под душа, облачаюсь в халат, она, отяжелев от капель и осоловев от пара, наблюдает за мной и равнодушно осведомляется, позевывая и позвякивая подаренными колечками:
– Куда? Снова к этой своей?
– К какой еще этой?
– Ну, не знаю... К какой-нибудь.
– Ладно, всего хорошего.
– И тебе не болеть. Забегай на днях.
– Забегу, куда я денусь.
Я отправляюсь в спальню и осторожно присаживаюсь на кровать.
– Ты где был? – скрипуче интересуется она.
– Так, гулял.
– А почему ты мокрый?
– Под ду... под дождь попал.
– Что-то я никакого дождя не слышала.
– Слушать надо было внимательней.
– И не видела. Между прочим, окно в спальню было весь день открыто.
– Много ты вообще видела в своей жизни, – огрызаюсь я, отлично сознавая свою неправоту.
Некоторое время она молчит. Затем снова спрашивает:
– А почему ты в халате?
– Промок, вот и переоделся, – раздраженно отвечаю я, сбрасываю с себя халат и ложусь в постель.
– От тебя пахнет шампунем, – замечает она.
– Скажи еще, что я шампуня напился, – окончательно выхожу я из себя. – Тебе что, доставляет удовольствие меня мучить?
– Кто кого мучает, – вздыхает она.
– Ладно, – бурчу я невнятно. – Давай-ка спать. Что-то я сегодня устал. Спокойной ночи.
Разморенный горячим душем, я и в самом деле начинаю быстро дремать, и когда я уже почти засыпаю, кровать неожиданно и очень больно вонзается мне в бок пружиной.
– С ума сошла?!
– Скажи мне, – надломленным голосом спрашивает она, – ты в самом деле нигде не был?
– Как это я могу нигде не быть? – отвечаю я зло и сонно. – Я ведь не в безвоздушном пространстве существую.
– Я имею в виду... Ты прекрасно понимаешь, о чем я.
– Ничего я не понимаю. И ничего не хочу понимать. Я спать хочу.
– Ну, спи.
Но заснуть я уже не могу. Я чувствую себя неуютно, точно на прокрустовом ложе, подушка кажется мне твердокаменной, а простыня врезается в тело, как железнодорожное полотно.
– Ладно, – говорю я кровати, проворочавшись часа полтора. – Прости. Я был неправ. Я не хотел тебе грубить и обижать тебя. Честное слово.
Кровать что-то неразборчиво шуршит в ответ.
– Пойми ты, – продолжаю убеждать я, – весь этот мир, там, за окном, – одна видимость. Не нужно ревновать к нему. Главное, что каждую ночь я прихожу к тебе. Ты ведь помнишь, какие сны нам снились, одни на двоих. Разве можно сравнивать с ними вот это? – Я делаю пренебрежительный жест в сторону окна, одновременно прижимаясь к кровати щекой. – А кто знает меня лучше, чем ты? Тебе ведь известна каждая родинка на моем теле, каждый волосок на нем. Разве можно быть такой дурочкой?
От этого грубовато-ласкового слова она окончательно тает.
– Ну, мир? – улыбаюсь я. – Будем спать?
– Будем спать.
Тут же подушка волшебно превращается в лебяжий пух, а простыня в розовый лепесток. Я засыпаю, и верная моя кровать засыпает вместе со мною. Прижавшись друг другу, мы точно становимся одним телом и даже одной душою с одними на двоих снами. И мне остается разве что молить Бога, чтобы в этих общих снах не появилась вдруг откуда-то из глубин подсознания душевая занавеска.


Будильник

Некоторые предметы оказывают услуги такого рода, что хочется их прикончить. Их тихо ненавидят и не могут без них обойтись. Они догадываются об отношении к себе и продолжают, тем не менее, исправно и без жалоб исполнять свой долг, не требуя благодарности. В чем-то они напоминают полицейских, к которым никто не испытывает особой любви и норовит пробормотать им в спину какую-нибудь гадость, сопроводив ее широко известным жестом. Но в минуты, о которых не хочется думать, люди звонят в полицию и срывающимся голосом умоляют:
– Приезжайте скорее! Мы не знаем, что делать. На вас одна надежда...
Будильник мой наглядно подтверждает древнюю истину: служа другим, готовься получить по шапке. Он у меня, кстати, старенький, заслуженный, кварцевый, с анохронической надписью «сделано в СССР». Стрелки его, похожие на тараканьи усы, то бравурно задираются кверху, то уныло опадают вниз. Он всё время тикает о чем-то своем, перебирает цифры, точно старенький бухгалтер, и неизменно движется куда-то вперед, вперед, сам не зная, куда. Больше всего на свете не терпит он безалаберщину и непунктуальность.
– Сказали, тики-так, что встанете в семь, так извольте, тики-так, встать в семь. Обещались, тики-так, быть к обеду, так хоть в лепешку, тики-так, расшибитесь, а будьте к обеду. Тики-так и никак иначе.
Я настолько привык к вего ворчанию и украинскому акценту, что уже не замечаю их. Он, в свою очередь, прирос к прикраватному столику, как всё тот же бухгалтер к своему канцелярскому стулу, и не замечает вообще ничего, кроме секунд, минут и часов. Заговори я с ним о чем-нибудь абстрактном, вроде вечности, он лишь пожал бы несуществующими плечами и пробурчал в ответ:
– Про вечность не знаю. А о чем не знаю, о том не болтаю. Как по мне, так и нет никакой вечности, а есть только время. Аккуратное, подсчитанное, нарезанное на ровные дольки. И терять его не советую. Желаете узнать который час?
Нет, этого я откровенно не желаю. Время меня просто пугает. По-моему, его специально придумали, чтобы оттяпать человека от реально существующей вечности и свести его жизнь к абстрактному мельтешению чисел: 17.30, 18.40, 19.50... Что они означают? В какую черную коробочку пытаются запихнуть мирозданье? Зачем машут часовыми и минутными стрелками, точно ножами, отсекая целые куски нашей жизни?
И будильник, этот старый дурак, наслаждаясь запрограммированным маразмом, тикает над ухом, поскрипавая невидимыми колесиками:
– Пора вставать! Пора работать! Пора есть! Пора спать!
И я, поворчав, укладываюсь спать, с глухой ненавистью глядя на него и бросая вскользь:
– Всё, уже лежу... Разбудишь меня завтра?
– Разбужу, как не разбудить, – кряхтит он в ответ и, хорошо изучив мой характер, неожиданно по-детски жалобно добавляет: – Только не больно, ладно?


Пепельница

Если я позволяю себе частенько быть вялым и опустошенным, то она всегда переполнена до краев. Если всякая дрянь, которую я вдыхаю, вливаю и впихиваю в себя, сказывается на мне самым пагубным образом, то по ее внешнему виду ни о чем таком не скажешь. Она спокойно вмещает в себя монбланы и эвересты моих окурков, весело поблескивая могучими стеклянными стенками, и даже позволяет себе иногда пускать мне в лицо блики солнечных зайчиков. Она привыкла к пеплу и запаху табака, и когда я однажды шутки ради положил в нее пуговицу, очень удивилась.
Массивная, тяжелая, незыблемая, она относится к тем крепким натурам, которых ничем, вроде бы, не прошибешь и нипочем, глядя на них, не догадаешься, как они в сущности хрупки. Одно неосторожное движение, один небрежный взмах – и вся их жизнь оказывается вдруг разбитой вдребезги. Они, эти крепкие здоровяки, совершенно не готовы к трагическим поворотам судьбы. Они ломаются сразу и навсегда. Можно попытаться их склеить, но это уже будут не они. Подклеенная статуэтка какой-нибудь изящной фарфоровой балерины простоит до скончания века на буфете, не вызывая ни удивления, ни особой жалости. Вся ее внешность говорит о хрупкости и непрочности, и какая-нибудь маленькая трещинка ей даже к лицу. Но при виде огромной, тяжелой пепельницы, некогда бодро переливавшейся всеми цветами радуги, а теперь внезапно потускневшей, изуродованной желтой от клея трещиной, словно незаживающим шрамом, становится не по себе.
Утром, выкурив первую сигарету и привычно закашлявшись, я без зависти и без раздражения гляжу на нее, такую большую, такую сияющую в солнечных лучах. Немного виновато даже я гашу о ее дно окурок и, улыбнувшись, шепчу над ней:
– Так-то вот. Конечно, я не вечен. Более, чем не вечен. Может, ты и переживешь меня. А, может, наоборот. Ни в чем на этом свете нельзя быть уверенным. Особенно, если имеешь дело с таким непредсказуемым и неловким субъектом, как я.


Календарь

Иногда мне кажется, что спичка, которой я подкуриваю сигарету, долговечнее, чем он. Оборот минутной стрелки на часах способен порой растянуться на целую вечность, а он уходит из моего дома так же внезапно, как в нем появился. Пятнадцать лет живу я в Германии. Пятнадцать календарей сменились на моей стене, вырисовывая названия дней и месяцев поначалу чужой, а потом сделавшейся привычной латинницей. Время в Германии летит непостижимо быстро. Не случайно именно немец воскликнул, не скрывая отчаяния: «Augenblick, verweile doch!» – «Остановись, мгновенье!» Добавив затем, что оно прекрасно. Но прекрасное мгновенье пролетело, незаметно утащив за собою день, месяц, год...
Каждая из дат, отмеченная в календаре, служит немым упреком.
«Что ты сделал за сегодня?»
«Ну, как же... Вот это сделал. И еще, кажется, то».
«Вот именно: это, то... Мычишь ты, братец, как корова».
«Тамбовский волк тебе братец».
«Какой-какой?»
«Ну, дюссельдорфский, чтоб тебе понятней было».
Календарь развивает во мне шизофрению, щедро приправленную паранойей. Он единственный, пожалуй, будит во мне чувство ностальгии, и я спрашиваю сам себя: что ты здесь делаешь? На кой черт тебе все эти «мэрцы» и «аугусты», перемешанные с «зоннтагами» и «монтагами»? Чем тебе были плохи марты и августы, даже если их сейчас официально называют «березень» и «серпень»? Между прочим, красивые и древние славянские названия.
Я отмахиваюсь от этих упреков, тем более, что славянской крови во мне не больше, чем в жирафе крокодильей. Я понимаю, что это ностальгия не столько по оставленной стране, сколько по безвозвратно канувшим дням, часам и неостановимым, но прекрасным мгновеньям. Я осознаю, что нельзя ступить дважды в ту же реку. Потому что вода в ней уже другая. И связано это не с пространством, которое в наше дни неотвратимо сгущается, сближая города и страны, а со временем, которое безостановочно течет и безвозвратно исчезает. О чем безо всякого ехидства, но с прямым и беспощадным равнодушием напоминает нам календарь.


... И вся моя квартира

Мы – извиняюсь за такое слово – мимикрируем. Причем, взаимно. Я незаметно сливаюсь с ней, а она становится неотличимой от меня. Когда мне говорят, что квартира моя похожа на свинарник, я делаю неутешительный вывод, что я – свинья. Когда мне прозрачно намекают, что у меня не всё в порядке с головой, квартира начинает казаться мне сумасшедним домом. Мы слишком тесно с нею переплелись и слишком многое знаем друг о друге, чтобы разделять бесчисленные упреки и редкие комплименты в наш адрес.
Когда я только-только вселился в нее, мне, «рожденному в СССР», она показалась неоправданно большой, попросту огромной, так что, отправляясь из спальни в туалет, я на всякий случай брал с собою зонтик – а вдруг дождь по пути настигнет? Теперь, когда я прожил в ней без малого пятнадцать лет, она мне тесновата. Еще бы! Когда «аккуратист» вроде меня в одной комнате с кухонной нишей готовит, ест, пишет картины и принимает гостей, поневоле наглеешь и желаешь как-то разделить эти взаимоисключающие формы жизнедеятельности. Не слишком приятно питаться масляной краской и усаживать гостя на тарелку с яичницей.
Теперь, отправляясь из спальни в туалет, я не то что не беру с собою зонтик, но даже не загашиваю сигарету, совершенно уверенный, что вернусь задолго до ее финала. Возможно, я просто излишне привык к квартире, а, может, сказывается возраст. Когда мы становимся старше, время сжимается, а пространство скукоживается до исхоженных маршрутов. Нас всё меньше тянет отправиться на северный полюс – северной окраины городка оказывается вполне достаточно. Небольшое озерцо в получасе ходьбы с успехом заменяет Индийский океан, а песчаная коса на нем служит приемлемым эрзацем мысу Доброй Надежды.
И даже отважившись на путешествие в какую-нибудь другую страну, с удивлением думаешь: какими далекими и недоступными казались все эти австрии, испании и франции, и как, оказывается, близко расположились они на самом деле, так что, отправляясь туда, буднично берешь с собою зонтик, точно собрался из дому на озеро по соседству или, вроде меня, из спальни в туалет.
Тесен мир, тесна моя квартира. Я привык к ней, а люди привыкают к нему, к миру, который в детстве казался необъятным и огромным, а с годами становится всё уже и уже, пока ощущение узости не сделается вдруг настолько нестерпимым, что поневоле начинаешь рваться из мира прочь.








 5. Автор: дворник Степанов от 21.10.2009 0:34:04

М-м-м-м, какая вкуснятина!!! До чего здорово! Очень-очень-очень нравится.                
Миш, а что за сборник? Он существует в бумажном варианте?  Там еще что-нибудь осталось? ....
Нет, ты просто молодчина! Все оттенки эмоций... положительных, разумеется.  




 6. Автор: ума_лопата от 21.10.2009 1:16:50
Нет, Ася, в бумажном не существует. Это сборник рассказов "Мир вокруг", который состоит из трех частей: первая - о предметах, вторая - о животных, третья - о людях. Тут я дал, как ты понимаешь, первую часть, где рассказики самые короткие.