УЧИТЕЛЬ



Мы все учились понемногу
Кто – как-нибудь, кто – где-нибудь,
И эти дни учебы строгой
Не всем приятно помянуть,

И вот картина маслом – школа,
Литература. Третий ряд.
Под партой – свежего «Футбола»
Листы газетные лежат.

Часы на парте, только стрелка
Ползет неспешно как хорал,
И страх нахлынет дрожью мелкой
И вдруг: «К доске!». И ты пропал.

Что за отцы? Какие дети?
Какая к черту Изергиль?
Зачем мне лезть в проблемы эти?
Все это чушь, все это гиль!

Я помню: «Машка! Я Дубровский!»
Ростова, Ржевский и Чапай.
А прочей мудростью хреновской,
Меня, учитель, не щипай!

Но взгляд насмешливый халдея
Буравит наглый облик мой.
Вот так она, вовсю седея,
Мой класс тащила за собой.

…Итак, она звалась Фаиной,
Храня терпения запас,
Без криков и без розог длинных
Пыталась вбить хоть что-то в нас.

Но наши вольные персоны
Знать не желали ни шиша,
К тому ж стремилася душа
Взять математики законы.

Немало слез ее ушло
На осознание причины,
Но, прочь отринувши кручины,
Она вгрызалась в ремесло.

Вотще ругаете, зоилы,
Ее учительский талант!
Ей позавидовал бы Кант,
Когда бы жил в черте Тагила.

Она в музей водила нас ,
В театр, бродя по Ленинграду,
А мы лишь видели отраду
В буфете среди пьющих масс.

Но все ж отметить поспешим -
Нас за куренье не гоняли,
Поскольку грех тот, как мы знали,
И ей был не вполне чужим.

Два года длилась эта мука,
Пока, ненужна и глуха,
Как с обработанного лука
С мозгов не слезла шелуха.

И стали нам ясны в натуре
Порфирий, Чацкий и Челкаш,
И ту любовь к литературе
Не потеряешь, не продашь.

Нам дым отечества был сладок,
Когда нас выпустили в свет,
Но новый наступил порядок –
Ни дыма, ни отчизны нет.

И мы разъехались по свету,
От злых ветров закрыв лицо,
Всходя на «Боинга» крыльцо,
Крича: «Карету мне, карету!»

И в эти строки много лык вам
Еще бы мог я наплести,
Но ждет застолье. Петах-Тиква.
И тост мой: « До ста двадцати!»