ДЕТСТВО

                                                               

Как я помню, Булат сильно любил своих родителей. Его отец, Шалва, был очень мягким и доверчивым человеком. Когда его, простого бухгалтера Оргбюро ЦК, вызвали к начальству и предложили поехать на Урал, он изрядно расстроился. Совсем не хотелось менять свой домик с участком в поселке Коньково на неизвестный таёжный пугающий Нижний Тагил. И руководить строительством металлургического комбината, хоть и нужного стране – было делом, чуждым его неконфликтному характеру. Но в ЦК умели обламывать и закалять и не таких. Тяжелый взгляд начальства, удар кулаком по столу, державный мат, угрозы – и Шалва Окуджава, взяв жену и маленького сына, поехал в литерном вагоне, отдаляясь от Москвы с каждым стуком колёс. В Тагиле его встретил толстенький секретарь горкома ВКП (б) и отвёз на служебную квартиру. Район назывался романтично – Красный Камень. И потянулись напряженные дни и ночи, комбинат строился силами заключенных, условия строительства были адские, контингент строителей менялся непрерывно, а в близлежащем лесу Пихтовой горы ширилось кладбище. Именно в это время я и познакомился с Булатом. И подружился на всю жизнь.  Но не сразу.

Однажды в наш класс новопостроенной школы директор привел за руку мальчика. «Познакомьтесь, это ваш новый ученик, Булат Окуджава» - сказал директор и ушел. «Как? Жаба?” - раздался смеющийся голос вечного двоечника Петьки. Новичок перевёл взгляд в конец класса, где находилась «Петькина империя». И Петька осёкся. Тут было не до шуток и издевательств – новичок был ростом выше всех в классе, а его широкие плечи говорили о неимоверной силе. Потом Булат медленно прошел между партами и сел на свободное место рядом со мной. Он даже не спросил, возражаю ли я, настолько уверенность в своих силах переполняла его. И мне поначалу это сильно не понравилось.

Мы сидели на одной парте, но особой дружбы у нас не возникало. Учился Булат легко, учителя были им довольны. На переменах, когда весь класс ходил в буквальном смысле на голове, Булат молча сидел на лавочке возле школы. Однажды за первой красавицей нашего 6-а класса Наташей Свентицкой стал гоняться половозрелый неоднократный второгодник Колезя из параллельного класса. «Пся крев!» - орал он: «Иди сюда, я тебе…» Дальше следовало непечатное описание мечты переростка. Все мальчишки класса делали вид, что не видят и не слышат ничего. И совершенно неожиданно на пути бегущего Колези встал Булат. Тот налетел на Булата и, отскочив, как от стены, упал. «Ты чё, жаба?» - угрожающе прошипел балбес: «Пера захотел?» То, что он ходил с финкой в кармане, знали все. При малейшей угрозе Колезя хватался за наборную, составленную из десятка цветных пластмассовых колец, рукоятку. Вот и сейчас в руке его блеснуло лезвие. Булат подошел совсем близко, взял Колезю за запястье руки, держащей финку, и сильно сжал. «Ой-ё-ё-ё-ёй!» - неожиданно заголосил Колезя. И надрывно заплакал. Булат вынул из его побелевших пальцев финку, оттолкнул воющего Колезю, подошел к школьному колодцу и бросил финку в окно его квадратного сруба. Раздался тихий плеск. Потом Булат подошел к Колезе и спросил почти не разжимая губ: «Ты всё понял?» Колезя утвердительно закивал головой и убежал, размазывая слезы. Булат вернулся обратно на лавочку и снова сел, молча глядя на близкую рощу.

После этого случая авторитет новичка стал непререкаемым. К нему шли за советом, за помощью, за защитой. Да и я стал заговаривать с соседом по парте. Выяснилось, что Булат читал целое море книг, о которых я и не подозревал. А сколько он знал стихов наизусть! Мы ходили после школы по лесу, я собирал грибы, а он в полный голос декламировал стихи совершенно неизвестных мне поэтов.  Осенний лес был совершенно пушкинским – багрец и золото, яркие рябины, журчание речки Иса, плеск мелкой рыбёшки. Всё подталкивало к поэтическому настроению.

Чем еще Булат совершенно купил меня – у него был привезенный из Москвы велосипед,  недоступная роскошь для одноклассников. Булат не жалел (как у нас говорили, «не жидился») велосипеда, любой мог прокатиться на чудо-машине. Мы часто ходили смотреть, как роют котлованы комбината, прятались за обломком скалы  при взрывах грунта, широко открывая рты (Булат где-то прочитал, что так надо делать, чтобы не оглохнуть при взрыве), собирали среди каменных осыпей сверкающие кристаллы халькопирита, используя его в качестве золота в пиратских играх. Про пиратов нам тоже рассказал Булат.  Словом, у нас шло обычное советское детство с кострами, походами, горнами и линейками. И беда пришла неожиданно. И не одна.

Одним апрельским утром мы пошли в лес смотреть на подснежники. Это было просто чудо: почти растаявший снег и на проталинах – бело-желтые бутоны. Но когда мы шли назад через рощу, навстречу нам шел Афанасий – старший брат хулигана Колези. Он недавно вернулся с Беломорканала, руки были синими от многочисленных татуировок. За постоянный нервный тик Афанасия прозвали «Дергач». Глаза его были недобро прищурены. «Что, генацвале?» - процедил он: «Молись, сука. Сейчас урою обоих». И он вытащил нож, до того длинный и широкий, что мне он показался саблей. От страха меня стошнило. Афанасий засмеялся. Смеялся он, не разжимая губ, но громко, что казалось почти ужасным. Что он хочет с нами сделать? Я посмотрел на Булата. И удивился его спокойствию.  «Пшел вон», - медленно сказал  Булат.  «Ты, гаденыш, буржуй. А я пролетарий. Сейчас будем тебя…» - и он стал сыпать малопонятными словами, не обещавшими ничего хорошего.  А потом быстро бросился на Булата, выставив перед собой лезвие. И совершенно неожиданно в уши ударил громкий и короткий звук. Именно с таким звуком взрывали котлованы под цеха комбината. Дергач отпрыгнул назад и завалился на спину. Тельняшку стало заливать черное пятно. Я в ужасе оглянулся на Булата – тот стоял бледный, а в руке его металлическим блеском отливал браунинг. Из ствола вился лёгкий дымок.

Потом всё перемешалось, прибежали какие-то прохожие, приехали на скрипящей пролетке милиционеры, примчался на служебном «бьюике» Шалва. Весь вечер Булат просидел дома, а Шалва заседал с начальником городской милиции и секретарем горкома партии. Поздно вечером он вернулся домой. Как выяснилось (мне под строгим секретом сказал Булат), результатом заседания стало официальное письмо наркомата внутренних дел о попытке террористического акта – нападении немецкого шпиона Афанасия Колезина на сына крупного работника оборонного министерства. Во время самообороны бандит был застрелен. Как оказалось, служебный браунинг принадлежал Шалве и то, что Булат без спроса взял его, могло привести к уголовной ответственности. Будь, конечно, Шалва простым бухгалтером. Но он был начальником большого строительства, назначенным из Москвы… А Дергач – уголовником. Дело спустили на тормозах.

Прошел еще год. Казалось, всё успокоилось, мне перестал сниться лежащий окровавленный Дергач. Мы с Булатом снова стали ходить за грибами и ягодами. И повторно судьба ударила молнией в семью Окуджавы.

Был арестован Шалва Окуджава. Его обвинили во вредительстве при проектировании комбината, дым от которого должен был задушить жилые районы. Никого не интересовало то, что проект был разработан специальным институтом в Москве, а Окуджава приехал в Тагил, когда строительство уже велось. Приговор «банде вредителей и подонков» был опубликован в газете «Тагильский рабочий» - расстрел. Булат неделю не ходил в школу, а когда пришел, то директор школы, бывший ссыльный, подошел к нему и обнял, успокаивая. Надо сказать, что в нашей школе все до одного учителя были бывшими ссыльными. Все они имели педагогическое образование, полученное в лучших заведениях страны. Так уж распорядилась судьба, сведя их в одной школе.

Тут я забегу немного вперёд. Только в 60-е годы стало известно, что Шалва Окуджава не был расстрелян. Смертный приговор ему заменили на многолетнее нахождение в лагерях Норильлага. Он работал на тяжелейших работах, на морозе киркой добывая драгоценные никелевую и кобальтовую руды. Так он и загнулся бы от силикоза и пеллагры, но грянул июнь 1941 года. Окуджава попал в штрафную роту «искупать кровью вину перед Родиной». В первом же бою роту повыбило огнем немецких пулемётов, а Шалва был ранен. И в бессознательном состоянии он попал в плен.

Немецкий концлагерь военнопленных располагался возле Ижевска. Это был трудовой лагерь, где военнопленные добывали железную руду. Шалва практически перешел из одного лагеря в другой. Условия ничем не отличались. Разве что зимой не было таких безумных холодов, как в Норильске. Но точно также умирали оголодавшие, исхудавшие, покрытые шелушащейся кожей зэка. Точно также бил прикладами конвой, и лаяли собаки. И на этом бы прекратилась жизнь отца Булата, если бы лагерь не освободили прорвавшиеся танки генерала Монтгомери. Наступил час главного жизненного поворота Шалвы Окуджавы. Вспомнив о Норильлаге, он решил не возвращаться домой. И ушёл вместе с американскими войсками. Пока не был заключен договор об обмене пленными, приведший к трагедии тысяч бывших военнопленных, сгинувших затем в ГУЛАГе, Шалва успел сесть на трансатлантический пароход и уплыть за океан. Многое пришлось испытать новоявленному американцу – и тяжелую работу, и житье в ночлежках, но он упорно пробивался в жизни и, в конце концов, стал служащим металлургического завода в Нью-Джерси. Он купил деревянный дом в маленьком спокойном городке Верона и жил, дыша полной грудью. Он уже не женился повторно, помня о своей светловолосой жене. Что поделать, Шалва был однолюб. И именно поэтому он никогда не давал о себе знать жене и сыну, оберегая их и прекрасно понимая, чем обернется для семьи «изменника родины» любой контакт с ним.

Булат с матерью и маленькой сестрёнкой, родившейся за год до ареста отца, уехали из Нижнего Тагила обратно в Москву. Тихий домик в Коньково снова принял под гостеприимную крышу обломки когда-то благополучной семьи. Мать не приняли назад в Библиотеку имени Ленина, и она пошла работать билетером в кинотеатр. Булат, сдав экстерном экзамены за среднюю школу, совершенно неожиданно поступил на физический факультет МГУ. Для сына врага народа это было просто нереально. Но что-то сработало – то ли бывшие друзья отца тайком постарались, то ли смилостивился Лаврентий Берия, когда-то принимавший участие во всех, по-грузински гостеприимных застольях в доме Шалвы Окуджавы. Важен факт – Булат стал студентом, но со второго курса ушел на фронт.

О своем пребывании на фронте Булат впоследствии немного писал и в стихах и в прозе. Но мне ни разу не удалось услышать от него подробности. Наоборот, иногда он смотрел мне грустно в глаза и говорил: «Я очень хотел бы всё забыть». И не рассказывал даже всяких баек, на что часто готовы многие фронтовики. Видимо, ему так и не привелось огрубеть на войне, и его всегда чувствительная душа бесконечно страдала при малейших воспоминаниях. Война была для него «мерзкой тварью», как в его песенке о погонах.

Вернувшись с фронта, Булат восстановился на физфаке. Его уже мало интересовали тайны микромира, он больше болел литературой. Но физфак был подконтролен ведомству Берии, и оттуда так просто не отпускали, а особенно — успешных студентов. Когда Булат закончил учёбу с отличием, он был направлен в абсолютно секретный институт. Где тот находился и чем мой друг там занимался, я не знаю, Булат никогда не говорил об этом. Просто однажды я столкнулся с ним возле церквушки в старом мемориальном парке у метро Сокол. В том районе у него не было никаких знакомых, я это точно знал. А я там бывал у дальнего родственника, полковника в отставке. Вполне возможно, что там же располагался и институт, где работал Булат…

Арест отца и война – вот два клинка, отсекшие Булата от его детства. Он вернулся с фронта после трех ранений, но всё равно каждый день совершал привычные пробежки по лесу между Коньково и Теплым Станом, а в зимнее время выбегал во двор обтираться снегом. Я звал его «грузинским медведем гризли», а он в ответ только хохотал. Кстати, после войны мы с матерью (отец погиб в 1943 году) переехали в Москву к старенькой бабушке. Там снова пересеклись наши пути – мой и Булата. И уже не расходились. Мы стали подлинными друзьями, слишком много у нас было общего – от воспоминаний до мыслей.