ПРОГУЛКА

                                                 

Утро было светлым и продолговатым. Оно тянулось вдоль солнечного луча из форточки до обоев. Выбираться из постели было просто невмоготу.  «Надо себя заставить. Надо. Надо..Приведу-ка  в порядок книжные полки!» - подумал я. На полках творился тихий ужас, найти нужную книгу не представлялось выполнимым абсолютно. Я вдохнул пыльный воздух и приготовился приковать себя к этим галерам. Но...

Какое спасительное слово «но»! Оно выручает всегда. Когда не хочется что-либо делать, когда нужен поворот в сюжете, да и вообще когда понятия не имеешь о чём писать дальше. В данном случае «но» означало совершенно неожиданный звонок Булата. «А о чём ты мечтаешь с самого утра?» - спросил он своим обычным чарующим басом. Я стал что-то бормотать о книгах, полках, порядке... «Нет» - сказал решительно Булат: «Ты не об этом мечтаешь. Ты хотел прогуляться со мной по улицам. И мы это совершим именно сейчас. Лети на любом виде транспорта к памятнику Пушкину!» Я умылся, оделся. И полетел. Автобус, метро...

Памятник Пушкину был огорожен высоким железным забором. Бригада смуглых гостей столицы в оранжевых жилетах взламывала отбойниками и ломами брусчатку вокруг постамента, складывая булыжники в большой синий бак. То ли оружие пролетариата понадобилось в другом месте, то ли политически незрелую территорию площади Пушкина лишали возможности родить из себя баррикады. «Данаиды» - подумал я, вспомнив Стругацких. И засмеялся. «А, настроение хорошее! Это прекрасно! Тогда давай посмотрим вокруг и пойдем потихоньку» - пророкотал подошедший Окуджава.

На лавочках Тверского бульвара сидели шумные компании молодежи. Над ними вились сизые облака табачного дыма, периодически девичьи голоса из нежных звуков выстраивали тирады, от которых я краснел, а Булат от души веселился. «Племя младое, не знакомое с нормальной лексикой, что ты хочешь?» - говорил он. Мы прошли мимо Литературного института. «Остановимся» - попросил Булат. Мы замедлили ход и остановились. «Вот он, памятник гениальной ошибке Горького. Буревестник считал, что можно взять любого, обучить в институте, написать в дипломе «поэт» - и всё. Пушкины и Лермонтовы косяком пойдут. Ан нет!» - и Булат демонстративно плюнул в сторону невысокого здания. «Поэты – товар штучный, на конвейере не делаются. Если конвейер включить – оттуда всякие Куняевы да Чуевы полезут. А Мандельштам – один. И без диплома...» - и Булат зашагал дальше. Была ли в этом обида на собственную жизнь, когда физфак МГУ направил его в совсем иную сторону, нежели выпускников Литературного института, хотя именно его стезя была поэтической? То, что давалось выпускникам этого ВУЗа самим фактом диплома, Окуджава доказывал всей своей жизнью. Непросто, ох, и непросто это было.

Слева открылась площадка и появилось гигантское здание с квадратными фонарями, больше напоминавшее громадный дот времен финской авантюры, нежели театральный комплекс. «Художественный» -хмыкнул Булат: «Станиславский с Немировичем в такой бетонный могильник и ногой бы не шагнули. А эти ничего. Играют.  Образы воплощают. Публика ходит. Я про это песню написал:

Константин Сергеевич, добрый вечер, здравствуйте,

 в одиноком голосе нет печальных нот…

 

Потом тебе спою» - прервал он себя на полуслове. Мы свернули в какие-то переулки, в которых Булат ориентировался совершенно свободно, а я, честно говоря, и не вполне понимал наш маршрут.  Проходя мимо небольшой церквушки, Булат истово перекрестился. «Иерусалимская церковь» - сказал он уважительно. И перекрестился повторно, едва касаясь сложенными щепотью пальцами широких плеч. Я никогда не разделял его воззрений в области религии. Мне был близок агностицизм, опора человека на собственные силы, а не на высшую. Но Булат был очень глубоко верующим человеком и в споры о религии не вступал. На меня он смотрел с жалостью, как на человека с каким-то врожденным пороком.

 

Мы прошли мимо дома Станиславского в Леонтьевском переулке, где Булат подмигнул мне, видимо, опять вспомнив о бетонном неприличии Художественного театра. Становилось жарко, день шёл к полудню. Мы остановились у какого-то дома с мемориальной доской. Вот хоть убей, не вспомню, кто именно облагодетельствовал этот дом свои проживанием, но Булат рассказал мне о большой любви этого жильца к актрисе Целиковской и о том, как влюбленный Берия приказал привести к себе соперника и лично сжег его живьем в топке бани своего особняка. Официально было объявлено о смерти от инфаркта, а всезнающий Коба вызвал Лаврентия и долго бил его по щекам, что-то крича по-менгрельски.

«А ты разве грузинский знаешь?» - почему-то спросил я. «А как же!» - удивился Окуджава: «И читаю, и пишу, и говорю. Это всё равно что Фадеева спросить, знает ли он русский...» И Булат засмеялся. Потом помрачнел: «Мне это умение не пригодилось. Пишу я по-русски, а грузинских поэтов переводил с подстрочника. Мне оригиналы не показывали. Только отредактированные подстрочники. Чтобы лишнего не напереводил, шени дэда...» Дабы успокоиться, он набил свою обычную трубку и, медленно и с чувством раскурив, пригласил меня присесть на лавочку. И он стал читать мне стихи, периодичеси попыхивая трубкой. Было впечатление, что это паровоз из его стихотворения, постепенно набирая скорость, движется вперед сквозь снег и тьму... Мы сидели долго, хоть табак в трубке давно закончился.

Дальнейший наш путь пролегал по Новому Арбату. Булат любил эту улицу, сверкающую стёклами под жарким полуденным солнцем. Он вообще любил новое и очень легко расставался с отжившим, с прежними иллюзиями и воззрениями. «За новым будущее. А за старым – прошлое» - постоянно повторял он. Когда на Старом Арбате поставили модерновые фонари, Булат долго ходил по свежеуложенной плитке и радостно смотрел на «желтый свет грядущего», как он определил эти фонари в песне. Тех, кто плакал об уходящей Москве, он считал глупцами и ретроградами. «Как там у Ильфа и Петрова о железном коне и крестьянской лошадке?» - басил он и долго раскатисто смеялся.

Возвращались мы назад к Пушкинской через Охотный ряд и Тверскую. У меня уже болели ноги от долгого пути, а здоровяк Булат шёл насвистывая, как будто и не было этих многих сотен шагов по траве, булыжнику, асфальту. Глядя на дома с многочисленными мемориальными досками, он мрачнел. «Тут есть такие имена... Как будто в Освенциме повесили табличку «Здесь жил и работал врач Йозеф Менгеле» Иногда поражаешься памяти потомков – как она способна вмещать рядом и мёд и дерьмо. Хорошо, что в доме у Красных Ворот, где я живу, никого из литературных чиновников не обреталось, не по чину он им был. Так что, если вдруг заслужу досочку, то хоть без мерзкого соседства!» И он опять заливисто хохотал, ему казалась смешной сама мысль, что на его доме кто-то захочет повесить мемориальную доску. А ведь до этой доски оставалось совсем немного времени...