Шут в сапогах (армейская повесть в байках)

 
Повестку из военкомата я получил в конце апреля.
– Не ходи, – посоветовали мне друзья.
– Что значит «не ходи»? – не понял я.
– Проигнорируй.
– Как-то невежливо, – говорю. – Нужно хотя бы отписать им в ответ, поблагодарить за приглашение, извиниться, что не смогу воспользоваться...
– А вот это хорошая мысль, – согласились мои друзья. – Отпиши. Можешь считать, что белый билет по психической статье у тебя в кармане.
 
 
Один мой знакомый – точнее, знакомый знакомых – откосивший по душевной болезни, взялся продемонстрировать мне, что говорить и как держаться на призывной комиссии. Выглядело это незабываемо.
– Знаешь что, – говорю ему, – пойду-как я лучше в армию. Пока на гражданке разгуливают такие типы, здесь небезопасно оставаться.
 
 
Прохожу призывную комиссию в военкомате. После нескольких врачей попадаю к отоларинологу – немолодой женщине с крашенными в рыжий цвет волосами. Она мне говорит:
– Станьте в угол.
Становлюсь.
– Закройте правое ухо указательным пальцем.
Закрываю.
– Теперь повторяйте за мной. – И шепотом произносит: – Шестьдесят шесть.
– Шестьдесят шесть, – повторяю таким же шепотом.
– Что? – говорит она.
 
 
Военный психолог задавал довольно бестактные вопросы. Например, поинтересовался:
– Под себя ходите?
– Конечно, – отвечаю с гордостью. – Не под вас же.
 
 
Оказавшись в кабинете проктолога, один призывник решил симулировать геморррой. Не знаю, как можно симулировать геморрой, но будущий боец настаивал:
– Внимательней, внимательней смотрите!
– А чего мне там смотреть, – вяло отмахнулся проктолог. – Тоже мне музей...
 
 
Когда очередь дошла до меня, проктолог велел мне оголить тыл, нагнуться и раздвинуть ягодицы.
– Вот так сразу? – говорю.
– А чего тебе еще надо? – удивляется проктолог.
– Каких-нибудь предварительных ухаживаний. Ресторан, шампанское, цветы...
 
 
Председатель призывной комиссии говорит мне:
– На вас пожаловались. Вы себя дерзко ведете. Ты себя дерзко ведешь, молокосос. В морфлот захотел на три года? Думаешь, говно не тонет?
– Конечно, не тонет, – отвечаю. – Оно в призывной комиссии всплывает.
 
 
За несколько дней до отбытия на призывной пункт отправляюсь стричься к знакомой парикмахерше.
– Ну что, Миша, как обычно? – интересуется та.
– Нет, – говорю. – Захотелось сменить фасон.
– На какой?
– Еще не решил окончательно. Можно журнальчик полистать?
Она протягивает мне журнал с мужскими прическами, я внимательно проглядываю его.
– Ну? – спрашивает моя парикмахерша нетерпеливо. – Выбрал?
– Нет, – отвечаю. – Как-то всё претенциозно смотрится. Знаете что, постригите меня под ноль. Мне всё равно в армию.
 
 
Проводы устроили в квартире моего друга-одноклассника, которого призвали в один день со мной. Собралось больше половины бывшего нашего класса. Выпили, закусили, одна из одноклассниц говорит:
– Миша, Гена, не грустите. Служите спокойно, мы все будет ждать вас.
– Неужто все? – говорю.
– Конечно!
– Спасибо, – говорю. – К нам в армии будут относится с уважением, завистью и опаской. Не всякого солдата одна-единственная девушка дожидается, а нас будут ждать десять женщин и двенадцать мужчин.
 
 
На призывном пункте у многих ребят из романо-германского факультета киевского универа было написано на футболках: «Fuck the draft». Начальство пункта поначалу безразлично отнеслось к этой эскападе, потом, видимо, поступил сигнал, нас всех выстроили, и подполковник, бурля от гнева, принялся орать:
– Типа, умные, да? Типа, думаете, что армейское начальство не знает, что такое «фак»? Отлично знает. И матерщину тут не потерпит. Ну, и что за «драфт»? Что такое «драфт»?
– Сквозняк, – давясь от смеха, переводит ему кто-то из университетских призывников.
– Совсем охренели, – говорит подполковник. – Их завтра хер знает куда пошлют, а они на сквозняк жалуются.
 
 
На том же призывном пункте выстраивают нас и зачитывают по списку. Наконец доходят до какого-то Сергеева.
– Сергеев! – объявляет подполковник.
Молчание.
– Сергеев Александр!
Снова молчание.
Подполковник нехорошо оглядывает наши ряды и осведомляется:
– Где Сергеев Александр?
Тут кто-то из строя мрачно отвечает:
– В армию забрали.
 
 
С призывного пункта нас забирали какой-то ушастый лейтенант и очень красивый сержант. Лейтенант в своей речи то и дело ссылался на внешность сержанта:
– Видите, какой статный сержант Попов? Это армия его так выправила. Видите, какой он красивый? Это армия его таким сделала.
– Товарищ лейтенант, – не выдержал Попов, – меня, вообще-то, не армия, а родители рожали.
 
 
Приезжаем эшелоном из Киева в Москву. На перроне лейтенант выстраивает нас, зачитывает по списку – двоих не хватает. Он бледнеет, начинает что-то бормотать про дезертирство, тут, как ни в чем ни бывало, появляются двое с мороженым.
– Вы... вы совсем охренели! – орет летёха. – Вы понимаете, что за время вашего отсутствия Родину уже трижды захватили?
Один из «дезертиров», лениво лизнув мороженое, отвечает:
– Так нам уже служить не надо?
 
 
С вокзала мы поехали в аэропорт «Домодедово».
– Та-ак, – говорит один парнишка, читая надпись на здании аэропорта, – еще не служим, а уже началось...
 
 
В самолете, который летел до Хабаровска, нас кормили жареной курицей и жареной же картошкой. Оказавшийся в соседнем со мною кресле толстяк Илья, быстро умяв свою порцию, заявил:
– На убой кормят.
– Да кому ты сдался, – отвечаю.
– Сдался – не сдался, а жрать в армии туфту придется.
– Ты не забывай, – говорю, – что мы на Дальнем Востоке служить будем. А там пища особая. Это же край лосося. На завтрак – красная икра, на обед – жареная кета.
– Серьезно?
– Чтоб я сдох!
По приезде попадаем в разные батареи, но едим, конечно, одну и ту же пакость. Как-то встречаемся взглядом в столовой, и Илья бросает мне через пару столов:
– Сдохни!
 
 
После Хабаровска мы оказались во Владивостоке, в здании морского порта, где нам предстояло провести всю ночь. Подходит ко мне один парнишка, сержант (уже, как после оказалось, полтора года отслуживший), и говорит:
– Привет, зёма. Ты откуда?
– Из Киева, – отвечаю. – А ты?
– Из Рязани.
– Врешь, – говорю. – Прям-таки из Рязани?
– Ну да, – удивляется он. – А что такого?
– Ничего, – отвечаю. – Просто первый раз вижу человека, который прям-таки из Рязани.
– Короче, зёма, – говорит он, – дай мне свои джинсы. У тебя в части всё равно заберут, а мне пригодятся.
– Молодец, Рязань, – говорю. – А в часть мне в чем добираться?
Он почесал голову и говорит:
– Да... Об этом я как-то не подумал. А что у тебя еще есть?
– Трусы, – говорю. – Нужны?
– Не, – отвечает он с гордостью. – Трусы у меня свои есть.
– Поздравляю, – говорю.
Он снова почесал голову и говорит:
– Слушай, пошли наверх, в буфет. Там курицу продают и кофе. Хочу угостить. Тебе еще два года трубить, а я через полгода всего наемся и напьюсь.
Короче, угостил он меня курицей и кофе. Я поблагодарил и спрашиваю:
– А чего ты именно ко мне... Ну, ты понял.
Он отвечает:
– Ну, во-первых. На тебе джинсы классные. А, во-вторых, я люблю мудаков. Только не говори мне, что ты не мудак.
 
 
Приезжаем в часть. Нас выстраивают перед баней. Велят всё с себя скинуть. Раздеваемся, стоим голые. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Полчаса. Кажется, полчасти собралось и глазеют на нас. Наконец, появляется прапорщик, начальник вещего склада в сопровождении нескольких солдат с обмундированием.
– Приветствую, товарищи бойцы! – провозглашает прапор, слегка пошатываясь и прикладывая руку к фуражке.
Мы отдаем ответно честь – кроме парнишки, стоявшего рядом со мной, который отсалютовал своим членом. Прапор посмотрел на него и говорит:
– Вот. Вот единственный боец, который знает, что к пустой голове руку не прикладывают.
 
 
После бани подходит к нам сержант и спрашивает:
– Художники есть?
Все молчат.
– Повторяю вопрос: художники есть?
– Ну, я художник, – отвечаю.
Он подходит ко мне, кладет руку на плечо и говорит радостно:
– Всё. Будешь служить в моей батарее. Тебя как зовут?
– Миша, – отвечаю. – А тебя как?
– Вадим. Только, бляха, запомни: сержантам надо говорить «вы».
– Я понимаю, – говорю, – что сержантам надо говорить «вы». А одному сержанту?
 
 
На третий день службы повезли нас копать траншеи. Роем, мой сосед слева вдруг прекращает рытье и глядит на меня с ухмылкой.
– Чего? – спрашиваю.
– Да, – говорит он, – не хотел в армию идти, а теперь не жалею. Впервые увидел еврея с лопатой.
Я в ответ огрел его черенком лопаты по голове. Не очень сильно, так что на пятую точку он приземлился скорее от неожиданности. Тут мимо проходит младший сержант, командир отделения.
– Чего не копаем? – интересуется он. – Чего на земле сидим?
– Товарищ младший сержант... – начинает мой сосед, но тот его перебивает:
– Лопату в руки и вперед.
Затем подходит ко мне и говорит тихо:
– Ты, бляха, по тем местам бей, где синяков не видно. Культурный, типа, народ, а простых вещей не понимаете.
 
 
Сплю на  верхней койке. Рядом со мною – парень из Армении.
– Слушай, – говорит, – будь, пожалуйста, другом, почеши мне спину. Ну очень чешется!
– Ладно, – говорю, – поворачивайся.
Он поворачивается на бок, я чешу ему спину, а он принимается вдруг рассказывать:
– Я до армии большой человек был. Директор рыбного хозяйства. Большие дела делал. Такие дела, что в двадцать пять лет пришлось в армию сбегать. Ничего,  перетерплю здесь два года, вернусь, снова буду большие дела делать.
Я убрал руку.
– Ты зачем? – говорит он. – Чеши, пожалуйста, чешется очень.
– Ну вас, больших людей, на, – отвечаю. – Вам сперва спину почешешь, а потом опахалом мух отгонять будешь.
 
 
Сержант, заместитель командира взвода, подходит в Ленинской комнате к одному солдату и спрашивает:
– «Боевой листок» готов?
– Ой, товарищ сержант, – отвечает тот. – Не успел. Забыл. Сейчас сделаю.
– Ты чего, солдат, охренел от беззаботности? – наливается кровью сержант. – Я тебе, бляха, на, ёканый Мадрид...
– Товарищ сержант, - отвечает боец, – это, в конце концов, неинтеллигентно.
Сержант аж задыхается от возмущения.
– Ты, сука, совсем нюх потерял? Я тебе, блядь, покажу неинтеллигентно! Я тебя, на хер, сгною своей интеллигентностью!
 
 
Сижу на лужайке перед казармой. Тут из окна высовывается голова старшины соседней батареи, старшего сержанта. Голова эта смотрит на меня и почему-то улыбается.
– Чего? – спрашиваю.
– Нормально, – удивляется старшина. – Охренительное обращение. Жаль, что ты не в моей батарее. Солдатик, сколько дней до приказа.?
– Не знаю, – говорю. – А вы не подскажете, который час?
– Я с тебя худею, – говорит старшина. – Тебя как зовут?
– Миша, – отвечаю.
– Сука ты, Миша.
 
 
Старший сержант попросил меня нарисовать медальон с портретом его девушки, приложив фотку. Я нарисовал. Он говорит:
– Похожа. Только некрасивая какая-то. Перерисуй.
Я перерисовал. Он говорит:
– Вот! Теперь красивая. Только непохожа.
 
 
У старшины нашей батареи было нейтральное имя Женя и нежная фамилия Козочка. Нежность с нейтральностью он перенес и на нас. Когда мы маршировали, он комментировал это следующим образом:
– Выше ногу, мальчики! Выше ногу, чмыри ебАнные!
Один из солдатов спрашивает его:
– Товарищ старшина, а правильно ебАнные или ёбанные?
Женя отвечает:
– Тебе, мальчик, достанется и то, и другое. Ты у меня и ебАнным будешь, и ёбанным. Ножку, ножку тяни, ушастое мудило!
 
 
Два дня у нас в казарме стоял столик для настольного тенниса. Рубились офицеры и сержанты. В какой-то момент офицеры отсутствовали, сержанты устали, и мой «замок» (заместитель командира взвода) говорит:
– Эй, бойцы! Кто в настольный теннис умеет?
Я занимался им до четвертого класса, поэтому отвечаю:
– Я.
– Бери ракетку, – говорит «замок».
Я выиграл у него. Он поглядел на меня с полузлостью-полунасмешкой и говорит:
– Охренительно тебе повезло, боец. Ты завтра в наряд по столовой должен был идти. Теперь не пойдешь. Подумают – мщу.
 
 
Тот же сержант велит нам получить оружие и приступить к его чистке.
– С оружием, бойцы, – наставляет он, – нужно обращаться бережно и трепетно. Чистим до ослепительного сияния, чтоб блестело, как у кота яйца. Через час приду проверю.
– Кого проверите, товарищ сержант? – интересуюсь невинно. – Кота?
 
 
Приезжает в нашу учебку с инспекцией генерал из штаба армии. Обходит строй, покровительно-отечески оглядывает солдат, затем интересуется:
– А что, бойцы, жалобы есть? На пищу, например?
– Никак нет, товарищ генерал-майор, – отвечает какой-то прапорщик.
Генерал оглядывает его живот и лоснящуюся физиономию и говорит:
– Я вижу, что у тебя жалоб на пищу нет.
 
 
Учебка наша находилась в сопках, посреди тайги. До ближайшего населенного пункта было семь километров. В сентябре завелся поблизости тигр-людоед. Командир полка приказал выстроить всю часть на плацу и объявляет нам:
– Товарищи солдаты! Среди вас еще находятся несознательные мудаки, которые ухитряются бегать в самоволку, хотя я, боевой подполковник, не могу понять куда. Имейте в виду: в наших краях объявился тигр-людоед. Вчера этим тигром был атакован старший лейтенант Васин. Старшему лейтенанту Васину было отгрызено правую руку... Товарищи солдаты, прекратите ржание, я не вижу в этом ничего смешного.
 
 
В сентябре отправили меня и еще несколько человек в Варфоломеевку, подготавливать местный аэродром, куда должен был прилететь Горбачев. Одни занимались уборкой аэродрома, другие кашеварили, третьи (и я в их числе) рисовали наглядную агитацию. Тамошние солдаты иногда наведывались в ангар, где мы рисовали. Среди них оказался местный повар, который выглядел постарше остальных. Чем-то я ему, видать, понравился, потому что он, отпросив меня у нашего сержанта, стал отвозить на машине в офицерскую столовую при аэродроме и там кормить – по солдатским меркам роскошно. Я сперва подумал, что он хочет, чтобы я сделал ему дембельский альбом, и спросил об этом.
 – Не, – говорит он, – на хрена такое счастье надо. Я, блин, не какой-нибудь дед, я уже четвертый год в армии.
– Как это четвертый? – спрашиваю.
– А так, что из дисбата вернулся дослуживать.
– А за что в дисбат угодил? – спрашиваю
– В самоволку ушел.
– И за это дисбат?
– Не. Командир батальона выстраивает нас и говорит: «Вот, бля, рядовой Самраев совсем нюх потерял. В самоволку, сука, бегает». Я ему отвечаю: «Идите на хер, товарищ подполковник».
– И за это – в дисбат? – продолжаю удивляться.
– Не... Мне взводный, летёха,:говорит: «Ты что, боец, охерел, мать твою?» Я за мать обиделся и в глаз ему дал.
– Так за это дисбат?
– Не... Я еще военному прокурору кое-что интересное сказал. Ты давай, гречку с мясом ешь.
 
 
Тот же повар в очередной раз забирает меня под вечер. Везет на машине. Тут в глаза нам фонарный свет.
– Бляха, патруль, – говорит он. Затем открывает дверь и шепчет: – Держи ключи. Выскакивай. Через поле бегом – и в столовую.
– А ты как?
– Отмажусь, бля. Выскакивай, говорю.
Я выпрыгиваю из машины и бегу через поле. Слышу, как офицер орет на повара, тот что-то отвечает, потом вдруг слышу выстрел, и что-то у меня над головой просвистывает.
«Нормально», – думаю и, что было сил, прибавляю ходу. Оказываюсь в столовой. Через полчаса появляется мой повар.
– Ты как? – спрашиваю.
– В порядке, – говорит он. – Хотя и мудак старлей... А ты? Обосрался, когда он шмальнул?
– Да нет, – отвечаю. – Не успел. Даже как-то прикольно было. И что вспомнить будет.
Он вдруг улыбается и говорит:
– А ты мне про альбом дембельский втираешь. Ты же долбанутый. А я только долбанутых люблю.
 
 
Угодив в санчасть, познакомился с пареньком из Караганды, Сашей Жанайдаровым. Он ухитрился попасть в армию на 27-м году жизни, уже имея юридическое образование.
– Ты откуда родом? – интересуется он.
– Из Киева, – отвечаю. – А ты где до армии жил?
Он вздыхает.
– Понимаешь, – говорит, ­ – когда меня спрашивают, где я живу, и я отвечаю, что в Караганде, люди сперва снисходительно усмехаются, а потом говорят: «Ну, понятно. А по-настоящему где живешь?»
 
 
Два фельдшера из санчасти, Гена и Вадик, отправившись за медикаментами в Ляличи, что в семи километрах от нашего гарнизона в сопках, ухитрились снять двух девиц и, судя, по их рассказам, неплохо провести с ними время. Эффектный Гена в излишних подробностях рассказывал, какой у него был оральный секс, гордо именуя свой фаллос то булавой, то пушкой, то мечом.
– Я понял, – усмехаюсь. – Ты перековал свой меч на ее орало.
Он покосился на меня и говорит:
– Совсем духи оборзели... Кажется, у меня сегодня еще один секс будет.
 
 
Попадает в санчасть сержант. Крепкий, но ошалелый и с совершенно раздербаненным носом.. Всё время повторяет одно слово: «Сука, сука, сука».
Забыв чинопочитание сержантской учебки, обращаюсь к нему на «ты»:
– Тебя что, какая-то телка сифилисом наградила?
Он смотрит на меня горько и говорит:
– Телка... Сифилисом... Мечтай об этом. Крыса нос загрызла.
 
 
 В санчасти написал один стишок, показал его Саше Жанайдарову, с которым мы успели хорошо сдружиться. Тот, в свою очередь, прочел его фельдшерам. Им, видимо, понравилось, они пригласили меня на чай с конфетами.
– Угощайся, братан, – говорят они.
– Спасибо, – отвечаю. – Вы тоже ешьте-пейте, не стесняйтесь.
Более интеллигентный фельдшер Вадик говорит:
– Я, блядь, тихо млею. Поэты все такие наглые, или ты, сука, наиболее яркий представитель?
 
 
Поскольку учебка у нас была артиллерийская, нашу батарею отдали в распоряжение ремонтной роты, чтоб мы помогали им строить склад. Работаю рядом с одним сержантом-ремонтником, очень славным, кстати, парнем. Он говорит:
– Братишка, ты откуда?
– Из Киева.
– Хохол?
– Еврей.
– Интересно... Учился?
– Сперва в художественно-промышленном, потом в инязе.
– А какой язык?
– Английский.
– Клёво. Нормально шпрехаешь? Как будет кирпич по-английски?
– Brick.
– А ложить кирпич?
– To lay bricks.
– Полный класс. Слушай, хочешь я побуду рядовым, а ты сержантом?
– Это как? – спрашиваю.
– Ты будешь мне команды по-английски отдавать, что делать. А я буду выполнять. Всё равно из тебя строитель, как из моего... Как будет по-английски «свисток»?
 
 
Приходит в нашу батарею прапорщик из ремонтной роты.
– У вас, – говорит, – служит англичанин?
– Как это англичанин? – удивляется наш старшина.
– Ну, хлопец, который по-английски балакает.
– А! Да вот он, на тумбочке дневалит.
Прапор подходит ко мне и протягивает брошюрку и тетрадь.
– Это, – говорит, – самоучитель по карате. На английском. Переведешь. Через неделю приду.
– А с какой радости? – спрашиваю. – И вообще, товарищ прапорщик, когда просят, «пожалуйста» говорят.
– Боец, ты охренел? Тут армия, а не институт благородных, блядь, девиц. Короче, задача понятна. Приду через неделю.
– Зачем же через неделю? – говорю. – Приходите завтра.
– А справишься за день?
– Тут же армия, – говорю. – Куда я денусь.
Он смотрит на меня полунасмешливо-полуудивленно и говорит:
– Молодец. Начинаешь соображать.
И уходит.
После наряда беру тетрадь и пишу: «Этот как даст тому ногой в челюсть, тот и упал».
На следующий день появляется прапор.
– Ну что, – спрашивает, – готово?
– Так точно, – отвечаю и протягиваю ему тетрадь.
Он открывает, читает запись, багровает, смотрит на меня и шипит:
– Остроумничаешь, животное? Вот жалко мне сейчас, что я не этот, а ты не тот...
 
 
В батарее со мной служил парнишка из Узбекистана Эркин Мухаммадрахимов, который сочинял стихи и даже печатался в центральной ташкентской газете. Однажды он попросил меня перевести один его стих на русский.
– Я, – говорю, – вообще-то, не силен в узбекском.
– Я тебе подстрочник сделаю! – убеждает Эркин.
Словом, перевел я его стих. Эркин прочел и говорит:
– Да, жалко, что ты узбекского не знаешь.
– Почему?
– Из тебя мог бы выйти отличный узбекский поэт!
 
 
Сижу в ленкомнате, сочиняю стишок. Заходит мой командир отделения и спрашивает:
– Чем занимаемся, боец?
– Стих пишу, – отвечаю рассеянно и довольно глупо. – Пожалуйста, товарищ сержант, не мешайте...
У того сперва отшибло дар речи, затем он говорит:
– Я хренею с твоей харизмы, товарищ солдат! Мало того, что херней страдает, какие-то блядские стихи пишет, он еще, ёкарная цепь, просит, чтоб ему не мешали!
 
 
Выходим за территорию части метать гранаты. Метаем из окопа. У одного парнишки граната неудачно выскальзывает из рук, катится по земле и останавливается в трех метрах от нас. Взводный, капитан Еременко, выскакивает из окопа, подбегает к гранате и швыряет ее подальше. Там она и взрывается. Взводный после этого делает выдох, поворачивается к солдату и говорит:
– Ты откуда родом, охренительный сынок?
– Из Белоруссии, – отвечает тот.
– Предупреждать надо. В следующий раз картошку метать будешь.
 
 
Некоторое время я удивлялся, как это капитан может быть всего лишь командиром взвода. Но случай на плацу всё объяснил. Командир выстроил полк. Капитан Еременко о чем-то весело переговаривался с сержантами.
– Полк! – зычно приказал командир. – Равняйсь... отставить. Подождем, пока вон тот усатый капитан закончит свои балачки.
– Товарищ подполковник, – отвечает ему Еременко, – говорить такое офицеру при личном составе – нескромно.
– Что? – побагровел подполковник. – Ты это командиру части? Вон с плаца, животное.
Еременко вздохнул, потом отвечает:
– Да сам ты иди куда подальше, скотина.
Уже на следующий день капитана в нашей части не было.
 
 
Крашу на жаре стенд. В тени стенда лежит сержант с – нарочно не придумаешь – фамилией Зверянский, лениво пожевывает травинку. Наверно, ему сделалось скучно, решил поговорить со мной.
– Слышь, – говорит, – а как ты, еврей, в армию загремел?
– А что такого? – спрашиваю.
– Вы же хитрый народ. Лукавый. Всегда отмажетесь. Там заплатите, там подкатите. И делать ни хера не любите.
– Очень, – говорю, – интересно слышать это от человека, который валяется в тени, пока я стенд крашу.
– Я свое отпахал, – заявляет он. – А что, чувак, небось, хочется не базарить со мной, а краской плеснуть? Только кишка тонка – сержант, здоровый, бляха, черт... Так?
– Да нет, – говорю, – не очень тонка.
И окатываю его хэбэшку краской. Он сначала застывает от изумления. Затем подскакивает ко мне, хватает за грудки, потом вдруг отпускает.
– Думал, рожу набью? – говорит. – Не, мне этот геморрой не нужен. Я еще старшиной хочу стать. Но у тебя, сука, ночь будет веселая – всё отстираешь.
 
 
Замполит дивизиона капитан Зайцев собирает нас и читает политинформацию.
– На повестке дня две темы, – объявляет он. – Начну с плохой, чтоб закончить торжественно. Семь бойцов из третьего дивизиона потравились, напившись антифризу. Это скандал. Мудаков, к счастью, откачали. Вам что, пить нечего? Компота в столовой мало? Если какая дурная голова еще захочет антифриза хлебнуть – предупреждаю: откачивать не будем. Теперь вторая новость, торжественная. Председателем Президиума Верховного Совета СССР избран выдающийся советский и партийный деятель...
– Горбачев, – подсказывает замполиту чей-то голос.
Замполит строго смотрит на аудиторию и повторяет:
– Выдающийся советский и партийный деятель Андрей Андреевич Громыко.
– Так не Горбачев? – удивленно спрашивает всё тот же голос.
– Для тупых повторяю, – нервно говорит замполит: – Андрей Андреевич Громыко.
– Они там что, – лениво продолжает голос, – тоже антифризу нахлебались?
 
 
Делаем небольшой марш-бросок, который заканчиваем у местной неглубокой речки. Жара страшная, сержанты – то ли из жалости к нам, то ли из милости к себе – говорят:
– Всё. Одежду снимаем и купаемся.
Сбрасываем с себя всё, залезаем в реку, плещемся. Тут появляется командир батареи.
– Вы что, бойцы, – орет он, – охренели? Тут до границы несколько километров, а вы вместо боевого задания голожопыми в речке купаетесь? Старший сержант! – обращается он к нашему заместителю командира взвода, – встаньте, когда с вами командир батареи разговаривает!
Тот встает в естественном виде.
– Красавец, – заявляет офицер. – А если на вас сейчас китайцы бы напали? Чем бы вы их встретили? Вот этим вашим сомнительным оружием?
 
 
Всего через две недели устраивают нам настоящий маршбросок – как было объявлено, сорок километров с полной выкладкой. Я с трудом могу вообразить, чем бы закончилось это удовольствие. Но, несмотря на близость к границе, вокруг царит такой бардак, что планы по ходу меняются. Начальник штаба полка говорит:
– Они даже не представляют, как им повезло.
Короче, нас отводят в лес, мы располагаемся на полянке, вокруг которой растет черемуха, рвем ягоды, нежимся на траве и часа четыре не высовываемся оттуда. Снова приходит начальник штаба, на сей раз с нашим командиром батареи.
– Они даже не представляют, как им повезло, – повторяется он. – Слушай, старлей, даже не приказ, а личная просьба: сделай им два часа строевой. Не могу смотреть на их радостные лица.
 
 
Бардак и в самом деле царил такой, что за всё время учебки (где из нас должны были сделать вычислителей) мы всего один раз увидели прибор, с которым должны были работать. Назывался он, по-моему, СРП и приборов этих было два на всю батарею. Как им пользоваться – понятия не имею. Когда я попал из учебки в часть, меня назначили на должность дальномерщика.
– А что я буду делать с дальномером? – удивился я. – Меня, вообще-то, на вычислителя учили. Теоретически.
– Да ты не волнуйся, ­– отвечают мне. Нет в батарее дальномера. Три года, как пропили.
 
 
В часть я приехал в новенькой, с иголочки, форме. Об этом позаботился мой старшина по учебке, Женя Козочка.
– Смотри, – хвастал он коллеге по соседней батарее, – какими я своих отправляю. Форма – нулевая. Всё – ноль. Форма – ноль. Мальчик – ноль. Солдат – ноль.
 
 
В часть нас привезли под ночь и оставили до утра спать в штабе. Я положил под голову вещмешок, в которм находились парадка и фуражка. Спать на фуражке было жестко, и я – от большого ума – вытащил ее и положил рядом. Ночью в штаб наведались визитеры – местные солдаты. Я проснулся, когда один из них начал копошиться рядом со мною.
– Тебе чего? – спрашиваю.
– Слышь, зёма, – отвечает он. – Давай махнемся. Ты мне фуражку, а я тебе куплю кило пряников.
– Классно, – говорю. – Если что – я с пакетом пряников на голове буду ходить.
Он уходит, я засыпаю, а когда просыпаюсь утром, фуражки не обнаруживаю. Начинаю тупо рыскать в поисках, хотя и так всё понятно.
– Чего ищешь? – спрашивает меня сосед.
– Как чего? – отвечаю. – Пакет с пряниками, конечно.
 
 
Приходят за нами несколько офицеров, выстраивают, распределяют по подразделениям. Я, как окончивший артиллерийскую учебку, попадаю в артдивизион. Сам полк – мотострелковый. Забравший меня офицер, замполит дивизиона майор Жижов заводит меня в штаб, усаживает напротив, начинает разглядывать мое личное дело.
– Да, – говорит, – интересно. Еврей в армии – любопытно, любопытно...
– Товарищ майор, – отвечаю, – меня уже, извините, задрала эта еврейско-армейская тема.
– Ну, так меняй, раз задрала.
– Чего менять?
– Или национальность, или армию.
 
 
Во время распросов замполита в штабную комнату заходит командир дивизиона, подполковник Найчук.
– Сидите, сидите, – говорит. –  Новый? Из учебки? На кого учился?
– На вычислителя, – отвечаю.
– А прибор в своей учебке хоть раз видел?
– Один раз и видел.
– Ну, ясен перец. Будешь дальномерщиком.
– А как же...
– Расслабься, боец. Нет у вас в батарее дальномера. То ты вычислителем никаким был, теперь дальномерщиком никаким будешь. Зато вернешься на гражданку, тебя спросят: «Чем в армии занимался?» А ты ответишь: «Сперва вычяслял блядей на горизонте, потом мерил, сколько до них идти».
 
 
Подполковник Найчук был человеком по-армейски грубым, но простодушным, без задних мыслей, а мне такие люди всегда нравились. Как-то заяляет нам:
– Бойцы, вы до хера материтесь. В казарме стоит мат-перемат. Причем нехорошо материтесь. Нецензурщину потерплю, неуважения терпеть не буду. Чтоб я больше не слышал выражения «ёбанная мать». Если так приспичило, говорите «ёбанная тётя».
 
 
В первый же день в части припирает меня к стенке один здоровенный старослужащий чеченец и спрашивает:
– Дух?
– Цвет и запах, – отвечаю. – Руку убери.
– Борзый, да? Тебя зарезать?
– Сам в столовой отравлюсь, – отвечаю.
Он почему-то убирает руку и говорит:
– Ладно, иди давай.
Я отхожу. Он вдруг окликает меня:
– Эй!
– Что? – поворачиваюсь.
– Будет кто обижать – мне говори. Я его зарежу.
 
 
С чеченцем – его фамилия, к слову, была Гучигов – мы вроде как сдружились, хоть он и прослужил на год больше моего. Как-то сижу в ленкомнате, он заходит и обращается ко мне скороговоркой:
– Дорогой-любезный-пожалуйста – зайти можно?
– Заходите, товарищ солдат, – отвечаю строго.
Он подходит ко мне и говорит:
– Слушай, я своей девушке письмо написал. Надпиши конверт карасиво-грамотно, а?
– Давай, – отвечаю.
Он кладет передо мной конверт, в котором уже запечатано письмо, и листок бумаги с адресом и именем девушки. Имя еще ничего, а фамилия совершенно невообразимая. Я разглядываю внимательно, он говорит мне:
– Умоляю, дорогой-любезный, ошибок не делай. А то, понимаешь...
– Зарежешь? – усмехаюсь.
– Нет. Сяду рядом в столовой и буду долго и невкусно тебя отравлять.
 
 
Замполит майор Жижов проводит политзанятие. Рассказывает об агрессивном блоке НАТО. Солдаты откровенно клюют носами.
– Джавадов! – раздосадаванно и громко окликает замполит одного азербайджанца. – Какие страны входят в агрессивный блок НАТО?
– Америка, – отвечает тот. – Англия...
– Правильно, – говорит замполит. – Только надо говорить не Америка и Англия, а США и Великобритания.
– Как? – удивляется азербайджанец. – И эти тоже?
 
 
Подрались азербайджанец и армянин. Дело было до Карабахского конфликта, но неприязнь друг к другу у некоторых имелась, хотя обычно кавказцы старались друг друга не задевать. Вызывают их к себе командир дивизиона и замполит. Командир говорит::
– Поздравляю, вы совсем оборзели. Вы в зеркало на свои рожи смотрели? Охренеть, как вас красят эти фингалы.
– Тут даже не в этом дело, товарищ подполковник, – вмешивается замполит. – А вот эта национальная подоплека... Вы понимаете, бойцы, в какой стране вы живете? Вам известно, что у нас дружба народов?
– Да? – переспрашивает армянин. – А каких конкретно народов у нас дружба?
 
 
Пересмотрев мое дело, командир дивизиона вызывает меня к себе.
– Так ты в художественном учился? – говорит.
– Учился, ­– отвечаю.
– Почему не сказал?
– Не спрашивали.
– Ну и чудило. Такие вещи люди сами говорят. Пишешь красиво?
– Нормально, вроде.
– Вот тебе плакатное перо, тушь, напиши чего-нибудь.
Обмакиваю перо в тушь и вывожу на каком-то обрывке бумаги: «Ну и чудило».
Командир читает и говорит:
– Понятно. Пишешь хорошо, критику, типа, воспринимаешь. Писарь на дембель ушел, будешь за него. Только приколизм твой с похуизмом вместе до добра тебя не доведут. С тобой же не я, с тобой наш начштаба, когда из отпуска вернется, дело будет иметь. А он...
– Что он, товарищ подполковник? – спрашиваю.
– Ничего, – отвечает командир, встает и направляется к двери. На пороге вдруг поворачивается и, пересиливая себя, говорит: – Рифмуется он интересно с твоим «чудилой».
 
 
Прибыл из отпуска обещанный начальник штаба, майор Мануйлов. С первой же встречи меня невзлюбил, на что я отвечал ему глубокой взаимностью. Он то и дело повторял:
– Ты, хоть и еврей, а меня не наебешь. Я – потомственный кубанский казак.
Перед учениями дает мне задание: написать на фанере тушью «Доска документации дивизиона». Записывает название на бумажке, чтоб я ничего не перепутал. Я, конечно, ничего не перепутал, но решил подсократить себе работу: уж больно гнусно было шкрябать пером по негрунтованной и даже не отшлифованной фанере. Короче, написал я: «Доска дивизиона». А бумажку с записью начштаба по глупости забыл выкинуть, оставив на столе. На следующие утро приходит начштаба. Читает мою надпись, наливается краской и орет:
– Какая «доска дивизиона»? Ты кого, бляха под доской имел в виду? К вам сюда плоские телки ходят? Я тебе что велел написать?
– Доска дивизиона, – отвечаю. – Что вы на бумажке написали, то и я на фанере.
– Я такое написал?
– Вы, товарищ майор.
– А подумать своей головой нельзя было?
– Солдатское дело – не думать, а исполнять приказы в точности.
– Ой, бля, кто бы говорил. Ладно, иди.
Он заходит в штаб и, видимо находит бумажку со своей записью. поскольку из штабной комнаты доносится его рев:
– Сука! Мудак! Еврей, бля! Наебать потомственного кубанского казака!
 
 
За очередное мое «достижение» майор Мануйлов вызывает меня в штабную комнату, орет, вспоминая все известные ему выражения. Я стою молча, только руками делаю такие жесты, булто колобка леплю. Начштаба остановился на самом интересном месте и говорит мне:
– В чем дело, товарищ солдат?
– Ни в чем, – отвечаю. – Просто слушаю вас, товарищ майор.
– Чего ты руками выделываешь?
– Ничего. Это у меня нервное. На почве задумчивости.
– Какой еще, бляха, задумчивости? С тобой целый майор разговривает... Что ты там опять руками лепишь?
– Я вот думаю, – говорю, – как ежики сношаются. И так колется, и так колется...
 
 
Я, конечно, получил за свою выходку гауптвахту, но начштаба в переизбытке гнева имел глупость возмущенно поведать об этой истории офицерам дивизиона.
– Нет, вы видали такую борзость? Я с ним разговариваю, а он мне ежиков лепит! Я ему говорю, что он мне документ запорол, а он, сука, размышляет, как ежики сношаются!.. Товрищи офицеры, прекратите ржать, я не вижу в этом ничего смешного!
Товарищи офицеры, конечно, прекратили ржать, но история мгновенно распространилась по полку, так что начальник артиллерии при встрече с Мануйловым невинно поинтересовался у него:
– А что, Костя, говорят, ты ежиков разводишь?
 
 
Переводят к нам в дивизион новенького, здоровенный деревенский увалень, но с простодушным и даже детским лицом. Деды принимаются его расспрашивать:
– Ну чё, как жилось на гражданке? Телок много было?
– Каких телок?
– Девок. Не коров же.
– А... Девок в деревне много было.
– Да не в деревне, а у тебя. Были у тебя телки? То есть, девки?
– Были иногда. В гости заходили.
– К тебе?
– Не. К сестре.
– Ну, даешь, братан... А дети есть?
– У сестры?
– У тебя, тормоз!
Парень страшно удивился, даже глаза округлил и говорит:
– У меня? Дети? Не знаю.
 
 
У одного солдата из Белоруссии рост был всего метр сорок восемь. Будь он хоть на сантиметр ниже, его бы не взяли в армию. Стоит он как-то на тумбочке дневальным. Ближе к утру задремал, так что не увидел, как в казарму зашел командир дивизиона, здоровенный, к слову, мужик под метр девяносто.
– Эй, боец, – говорит комдив, – чего команду не подаем?
– Ой... виноват, товарищ подполковник, – приходит в себя маленький дневальный. – Я вас не заметил.
– Ну-ну, – усмехается комдив, оглядывая того с головы до пят. – Это ж, бляха, просто анекдот. Я его заметил, а он меня нет.
 
 
В самый первый день нам, прибывшим в часть, раздали какие-то анкеты. Я заполнил свою, позволив себе пару раз приколоться. Через три месяца появляется в нашем дивизионе специфической внешности майор и осведомляется насчет бойца Юдовского. Меня подводят к нему и – к моему удивлению – оставляют наедине с ним в штабной комнате.
– Товарищ боец, – говорит он, – ты думаешь, можно со всеми шутки шутить?
– Какие шутки, товарищ майор?
– Ты по прибытии в часть анкету заполнял?
– Не помню... Кажется, да.
– Не кажется, а так точно. Ты хоть понимаешь, для кого твоя анкета предназначалась?
– Не знаю... То есть, никак нет. А для кого?
– Для особого отдела. Ты, конечно, можешь шутить с командирами, с замполитом, но с нами не рекомендую. Мы юмор не понимаем. Но оцениваем его правильно. Ты как ответил на вопрос «есть ли родственники за границей»?
– Не помню, – говорю.
– А я помню. Ты ответил: «Если все люди братья, то есть». Ну, так есть родственники за границей?
– Никак нет.
– Вот, уже лучше. А этот вопрос: «Слушаете ли вы вражеские голоса? Например, «Голос Америки»?» Ты отвечаешь: «Бывает, что слышу голоса, а чьи они – не знаю». Я тебе вот что, скажу боец: если хочется под дурку косить – опоздал. Надо было на призывной комиссии. Голоса он слышит...
– Почему – косить? – обиделся я. – Я, между прочим, добровольно в армию пошел.
– Да ну?
– Честно. Мне военком говорит: выбирай, или ты идешь в армию, или на тебя заводят уголовное дело. Я и выбрал армию.
– По-моему, – говорит майор, – ты сделал неправильный выбор. Если не угомонишься – пеняй на себя. И скажи спасибо, что среди нас тоже есть нормальные люди.
Мне очень хотелось обсудить последнюю фразу особиста, но на сей раз я сделал правильный выбор и промолчал.
 
 
Идем в баню. Раздеваемся. Один парнишка из Омска говорит мне:
– Хошь классную татуировку заценить?
– Показывай, – отвечаю.
Он стягивает трусы – над самым членом у него выколото: «Стою на страже Родины».
– Прикольно, – говорю. – А сзади у тебя татуировки нет?
– А чё мне там колоть-то?
– «Встречу врага лицом к лицу».
 
 
Тот же омский парнишка хвастает мне:
– У меня уже до армии куча телок была.
– Куча – это сколько? – спрашиваю.
– Куча – это много. В десять раз больше, чем у тебя прыщей было.
– У меня, – говорю, – вообще прыщей не было.
– Не было так не было. А у меня телок всё равно было в десять раз больше.
 
 
Старшиной первой батареи был азербайджанец, а каптером у него состоял парнишка из Рязани, Юра, голубоглазый и розовощекий. За эти щеки старшина то и дело несильно трепал его и приговаривал:
– Что, Наташа, пошли в каптерка, конфеты есть, чай делать будешь, сам тоже пить можешь.с конфетами.
То ли от этого трепания за щеки, то ли еще от чего, Юрка подхватил чесотку и его отправили в санчасть.
Однажды старшина подходит ко мне и говорит:
– Слушай, у меня в каптерка дембелский албом лежит, посмотришь, какие калка можно рисовать. Чай есть, кофеты есть.
– Не, – говорю, – не пойду. Ты уж дождись свою Наташу из санчасти и с ней в каптерку ходи.
 
 
Подходит ко мне однажды командир соседнего взвода, старлей по фамилии Хорьков, и говорит:
– Слушай, ты ведь, наверно, стихи пишешь?
– А с чего вы взяли, что я стихи пишу? – спрашиваю.
– Ну, – говорит он, – у тебя бывают... ну, как это говорится... глаза тупые.
– Может, – подсказываю, – взгляд отсутствующий?
– Во-во, – кивает он. – Взгляд отсутствующий и глаза тупые. А у меня, понимаешь, завтра ровно год свадьбы, хочу Варюхе, жене, необычный подарок сделать. Напишешь для нее стихи, типа от меня? Я уже открытку купил. – И протягивает мне открытку.
– Ладно, – говорю, – попробую.
– Попробуй. А я в долгу не останусь.
– Вы уж лучше останьтесь в долгу, – говорю. – На всякий случай.
– Вот сразу видно, что поэт, – заявляет старлей. – Что-то, вроде, говоришь, а чего говоришь – ни хрена не понятно.
Короче, взял я у него открытку, вспомнил о ней только под вечер и быстренько написал какую-то чушь:
 
Я хочу с тобою, Валя,
Без печали и тоски
Жить, любя и фестиваля
Вплоть до гробовой доски.
 
Через некоторое время в казарму вбегает Хорьков, находит меня, спрашивает:
– Написал?
– Написал, – говорю и даю ему открытку.
Он ее в планшет сунул, не глядя, и помчался прочь. На следующее утро появляется в казарме с оплывшим глазом и орет:
– Где этот, бляха, поэт? Где этот, сука, Достоевский?
Затем обнаруживает меня, подходит, кипя от злости, достает открытку и принимается махать ею перед моим носом и плеваться:
– Ты чего, гад, написал? Ты чего написал, падло?
– А что, – спрашиваю, – рифма плохая?
– Какая, нахер, рифма! Мою жену Варей зовут! Варей, а не Валей! Она как прочла... Вот бы счас тебе так же в глаз захерачить! Она мне говорит: я тебе, говорит, пофестивалю с твой Валей. Я тебе, говорит, этой гробовой доской по твоей кобелячей башке дам и ею же накрою... Устроил ты мне, бляха, годовщину свадьбы. Стрелять вас, поэтов, надо!
 
 
Во взводе управления дивизиона, где я служил, было два офицера, один из которых всё время находился в командировке. Как-то поднимаюсь на второй этаж, где располагалась наша каптерка – в дверях стоит огромный мужик лет двадцати пяти или чуть больше, в гражаданской одежде, курит и переговаривается с нашими дедами.
– Извини, – говорю, – у тебя сигареты не будет?
Он удивляется, деды начинают ржать.
– Это даже немного интересно, – говорит мужик. – Ну, держи.
Он протягивает мне сигарету, я беру, благодарю и закуриваю.
– А вот это уже неинтересно, – заявляет он. – Товарищ боец, с какого припадка борзости ты куришь прямо здесь? Ты еще в каптерке закури.
– Ну, ты ж тут куришь, – отвечаю, – товарищ гражданский.
– Вообще-то,  – говорит он, вынимая у меня из пальцев сигарету и загашивая ее о дверной косяк, – я не вполне гражданский. Я старший лейтенант. Кроме того, офицер твоего взвода. Когда в следующий раз увидимся, обращайся ко мне, если не сложно, на «вы».
– Виноват, – говорю, – товарищ старший лейтенант. – А сигарету я верну, хоть и не докурил.
Он глядит на наших дедов, которые изнемогают от хохота, затем поворачивается ко мне и говорит:
– Хороший у меня взвод. Не взвод, а псарня. Мало было борзых дедов, так теперь еще борзые духи завелись.
 
 
Офицер взвода управления заходит в каптерку, где я и сержант, замкомвзвода из Воронежа, чистим картошку, чтоб пожарить. Вернее я, как молодой, чищу, а он колдует над полуисправной электроплиткой.
– Привет, охреневшая команда, – говорит офицер. – Вы случайно каптерку со столовой не перепутали?
– А чё путать? – мрачно отвечает «замок». – Там плиты нормальные, а тут эта мутотень...
– На вашу долю чистить, товарищ старший лейтенант? – интересуюсь, чтобы разрядить обстановку.
– Ты лучше на свою долю наряд вне очереди запиши, – ответствует старлей. – Почему не встаем, бойцы, когда офицер входит? Вы устав читали?
– Устав? – снова подаю голос. – Нет, не читал. Я, устав, не читаю. Я, устав, отдыхаю.
Старлей пожал плечами и говорит:
– Два наряда вне очереди.
 
 
Майор Жижов ведет политзанятие. Говорит о перестройке, о гласности.
– Вы, товарищи бойцы, – поясняет он, – обязаны понимать суть текущего процесса. Время показухи прошло. Мы теперь должны не только выпячивать свое достоинство, но и смело указывать на его недостатки.
 
 
Оформляем ленкомнату. Я что-то рисую и вывожу плакатным пером, мой помощник Лешка Баранников вырезает, клеит, разводит краски. Заходит майор Жижов, глядит на пустую доску, где должны располагаться фотогафии членов политбюро и заявляет:
– Так. Не понял. Где политбюро?
– В Москве, – отвечаю.
– Острим? Почему члены не висят?
– Как раз висят. В компоте бром сплошной, – вмешивается Леха.
– Короче, – говорит замполит, – я через полчаса загляну – чтоб члены... чтоб политбюро висело в полном составе!
И выходит.
– Миха, – говорит мне Лёша, – ты б согласился, чтоб у тебя член висел, если политбюро тоже будет висеть в полном составе?
 
 
Попадаю в санчасть (как потом оказалось, с воспалением легких). Меряют мне температуру – тридцать восемь и шесть. Начмед, здоровенный сибяряк, говорит:
– Удивляюсь я вам, солдаты. Кругом зима, снежок, морозец... Как вы только ухитряетесь простужаться?
 
 
О себе начмед – майор Назаров – говорил так:
– Я – культурный человек. Местами интеллигентный. У меня в санчасти чтоб никакой матерщины. Тут вам не казарма, а вертеп здоровья. Я сам если и матюгнусь, так только на латыни. Ни одна сука не слыхала, чтоб я сказал «однохуйственно». Исключительно «монопенисуально».
 
 
Начмед терпимо относился ко всем нациям, только по отношению к украинцам позволял себе интересные высказывания. При этом все три фельдшера, включая старшину санчасти, были родом с Украины. Я однажды спросил:
– Товарищ майор, если вы так хохлов не любите, зачем их на службу в санчасть берете?
– Диалектически надо мыслить, – отвечает начмед. – Представь, идешь на совещание к командиру полка. Там тебя имеют во все щели. Возвращаешься в санчасть... Только на своих хохлах душу и отведешь.
 
 
Узнав, что я рисую и владею плакатным пером, начмед говорит:
– Да, боец, чую – ты тут задержишься.
– А какая у меня болезнь? – спрашиваю с улыбкой.
– Да какая хочешь. От сифилиса до ампутации.
– Ампутации чего?
– Чего угодно. На твоем месте я бы выбрал ампутацию языка.
 
 
Я и в самом деле задержался в санчасти месяца на полтора. Насколько я не ладил с начштаба, настолько отлично поладил с начмедом. С земляками-фельдшерами и грузином-шофером тоже нашел общий язык. Только с поваром-латышом мы холодно враждовали.
– Нашел теплое место? Пригрел жопу? – спрашивал он.
– Кто бы говорил, – отвечал я.
– Говорит кто надо. Ты сколько прослужил?
– Полгода.
– А я полтора. Мне можно говорить. Тебе можно молчать. А то...
– А то что? – интересуюсь. – Сахару мне в чай не насыплешь?
– Сахар не насыплю. Слабительное насыплю. Будешь весь день – ха-ха – как птица над очком парить.
– Остроумно, – говорю. – Запишешь мне эту шутку, а то, не дай Бог, забуду?
Он почему-то обрадовался и ушел. Через некоторое время слышу, как он старшине санчасти рассказывает:
– А я ему говорю: «Весь день будешь, как птица, над очком парить».
– И чё? – спрашивает старшина.
– Как? Разве не смешно?
– А хули тут смешного?
Повар пошел по остальным фельдшерам, затем к шоферу-грузину. Через некоторое время подходит ко мне и говрит:
– Слушай. Всем рассказал, никто не смеялся. А ты сказал, что остроумно. Я понял – у тебя совсем нет чувства юмора.
 
 
Тот же повар-латыш подходит однажды ко мне, неожиданно обнимает за плечи и говорит:
– Слушай. Мы иногда не очень хорошо разговаривали. Это не нарочно. Я просто по-латышски думаю, а ты...
– А я, наверное, по-еврейски? – спрашиваю, усмехнувшись.
– Да, наверно... Слушай. У меня есть фотография моей девушки. Фотография очень маленькая. Сделай мне из нее большой рисунок. А я тебе на ужин картошку пожарю. Хочешь?
– Фотографию покажи, – говорю.
Он протягивает мне фотографию – такую крохотную, что лица не разглядишь.
– Так нарисуешь? – спрашивает он.
– Нарисую, – отвечаю, – если ты мне из одной картофелинки сковородку картошки нажаришь.
 
 
Старшина санчасти Ваня Диденко из Житомирской области как-то спрашивает меня:
– Слышь, Мишка, ты по-украински номально розмовляешь?
– Нормально, – говорю. – А что?
– Да с земляком поспорили, как будет по-украински х/б. Он говорит б/п. Типа, раз «хлопчатобумажная», значит «бавовнянопапiрова». Чё скажешь?
– Не, – говорю, – точно не б/п.
– А как?
– Х/з.
– В смысле – х/з?
– В смысле – хер знает.
 
 
Однажды начмед говорит мне:
– Миш, собирайся. Завтра в батарею возвращаешься. Тебя назад требует твой начштаба. Главное, говорит мне: «Вы, товарищ майор, у меня бойца похитили». Я ему отвечаю: «Боец, товарищ майор, не невеста, чтоб его похищать». Он мне: «Я этот вопрос на совещании у комполка подниму». «Поднимайте, – говорю ему, – что поднимается».
– А он? – спрашиваю.
– Он и поднял, что у него поднималось. У него, наверное, кроме вопроса о тебе подниматься нечему. «Товарищ, – говорит командиру, – подполковник, у меня уже полтора месяца боец в санчасти». Подполкан мне: «Что с солдатом, товарищ майор?» «Воспаление легких, – отвечаю, – высокая температура. Потом начались осложнения». Тут твой начштаба снова влез: «Товарищ подполковник, знаю я эти осложнения. Санчасть ему оформляет. А у меня самого документации полно». Короче, продали тебя обратно.
– Да ладно, – говорю, – товарищ майор, не расстраивайтесь.
– Я не расстраиваюсь. А твой начштаба – забыл как на латыни – мудак. Я ему говрю напоследок: «Смотри, майор – попадешь ко мне в санчасть с грыжей, я тебе ее удалять не стану. Я тебе еще новую вошью».
 
 
В дивизионе встречает меня очень довольный начштаба.
– Ну что, боец, хорошо отдохнул?
– Какое там, – отвечаю. – Болел, не щадя себя.
– Ну-ну. И чем ты там занимался?
– Повышал боеспособность вооруженных сил.
– Чего?
– Ну, вы ж сами говорили, – поясняю, – что с такими солдатами, как я, и врагов не надо. А пока я в санчасти, боеспособность растет. Товарищ майор, может, мне досрочно на дембель уйти?
– Ага, – говорит он. –  Идем, я тебе твой дембельский аккорд покажу...
 
 
Солдаты встретили меня несколько по-другому:
– Слышь, – говорят, – ты ничего такого из санчасти не принес?
– В смысле? – спрашиваю.
– Заразного. Чесотки, дизентерии, триппера.
– Размечтались, – отвечаю. – Где я вам в санчасти триппер возьму?
– Ну, там же фельдшерица есть.
– Сорокалетняя и страшная.
– Ээ, – говорит один. – Подумаешь, сорокалетняя. Подумаешь, страшная. Я б не испугался.
– Даже с триппером не испугался бы? – интересуюсь.
Он задумался и говорит:
– Не знаю. Полпробовать-то можно. А вдруг пронесет.
 
 
В третьем батальоне нашего полка служил негр, вернее сказать, мулат, живое свидетельство тесной дружбы народов, с невероятным сочетанием имени и фамилии: Жан-Мари Бочаров-Бокаревич. Даже до сержанта, к слову, дослужился. Как-то стоят на плацу солдаты, распределенные по нарядам, начмед проверяет их на предмет личной гигиены. Доходит до одного солдатика с перепачканой физиономией.
– Ну-ну, – говорит. – Иди-ка за мной.
Выводит его на середину плаца и командует:
– Сержант Жан-Мари Бочаров-Бокаревич, выйти из строя!
Тот выходит.
– Вот, посмотри на Жана-Мари Бочарова-Бокаревича, – говорит начмед солдатику. – Он белее тебя.
 
 
Бойцы седьмой роты, где служил пресловутый Жан-Мари, раздобыли где-то самогону, отведали, развеселились, вырезали из деревянной чурки внушительных размеров фаллос, ломом выдолбили на плацу ямку и заколотили в нее фаллос головкой вверх. Наутро командир строит полк и негромко, но злобно говорит:
– Я не спрашиваю, что символизирует это произведение, блядь, искусства. Понятно, что на службу вы забили. Меня интересует одно... – и тут он орет на всю часть: – Кто забил хуй на плацу?!
 
 
Полковое начальство редко наведывалось к нам в дивизион. Как-то сидим в штабной комнате с моим любимым начштаба, оба занимаемся своим делом, причем – ко взаимному удовольствию – молча. Тут раздается крик дневального:
– Дивизион, смирно!
Начштаба выскакивает из комнаты и вскоре возвращается с другим начальником штаба, но уже полковым. Я встаю.
– О, солдатик, – обрадованно говорит полковой начштаба, сняв шапку и оказавшись к моему удовольствию рыжим. – Как фамилия?
– Юдовский, – отвечаю.
– Ты смотри! Почти тезки. А моя – Юдаков. А что, солдатик, часто передразнивали твою фамилию?
– Бывало, товарищ подполковник, – отвечаю. – А вашу?
Некоторое время длится нехорошая пауза, затем мой начштаба издает рык:
– Три наряда вне очереди, боец!
– А за что? – ядовито поворачивается к нему Юдаков. – Сумеете объяснить, товарищ майор?
Тот осекается и замолкает. Юдаков поворачивается ко мне.
– За наивную находчивость, – говорит он, – отменяю три наряда вне очереди от твоего начштаба. А за веселое нахальство объявляю один наряд лично от себя. Что надо сказать?
– Служу Советскому Союзу, – отвечаю.
– Правильно. Служи, солдат.
 
 
Торжественное собрание в клубе части. Выступает замполит полка майор Филиппов. Говорит о воинском долге, о чувстве товарищества, о закалке души и тела.
– Армия, – заключает замполит, – сделает из вас настоящих мужчин!
– Это как? – интересуется кто-то вполголоса. – Девственности, что ли, лишит?
 
 
Зимние учения. Ставим палатки с походными печками посреди степи, где на растопку годятся только высокая засохшая трава и засохший чертополох. Старшина третьей батареи, казах, подходит к начальнику штаба.
– Товарищ майор, – говорит он, – тут дров нет. Чем топить?
– Нормально, – скалится в ответ майор. – Полдивизиона чурок, а он говорит, что дров нет.
– Товарищ майор, – обижается старшина, – зачем так некрасиво говорите?
– А я тебе не Демиург, чтоб красиво говорить, – отрезает начштаба. –  Бери бойцов и – вперед, траву собирать.
Старшина уходит, начштаба окликает меня:
– Эй, представитель образованного класса, ты знаешь, кто такой Демиург?
– Знаю, – говорю. – Творец.
– А вот и не знаешь ты ни хрена. Это оратор древнегреческий.
– Вообще-то, – говорю мстительно, – оратора звали Демосфен.
Майор поглядел на меня нехорошо, потом говорит:
– Между прочим, приказ собирать траву всех касается. Чего на месте стоим?
 
 
Начинается основная часть учений. Поскольку дальномера нет, то заняться мне, в общем-то, нечем. Начштаба, видя, как я околачиваюсь без дела, подзывает меня к себе.
– Эй, – говорит насмешливо, – дальномерщик без дальномера! Прикинь-ка на глаз, сколько до цели.
– Дайте хоть бинокль, – говорю.
– А зачем тебе бинокль? Если без дальномера справляешься, то и без бинокля справишься. Так сколько до цели?
Я поглядел на него и говорю сквоь зубы:
– Три метра.
– Чего? – не понял он.
– Двенадцать километров сто пятьдесят три метра, – говорю уже погромче.
– Да? И откуда такая точность?
– От больного воображения, – отвечаю.
– Вот тут прав, – кивает майор. – Скажи спасибо, что у меня воображение здоровое. А то б я тебя рулеткой мерить заставил.
 
 
Возвращаемся с учений. БТР, в котором мы едем, вдруг «чихнул» и заглох. Печка, соответственно, тоже не работает. Сидим посреди заснеженной степи, как в железном гробу. Проходит полчаса, час. Мой замкомвзвода толкает меня в бок.
– Слышь, – говорит, – Мишель, расскажи чего-нибудь, пока мы тут не окоченели.
– Не могу, – отвечаю, стуча зубами. – Язык примерз.
– Охренеть, – говорит «замок». – Когда не надо, мудозвонит направо и налево. А когда надо, у него язык примерз. Рассказывай, блин. А то, если выживем, всем взводом тебя закопаем.
– Не закопаете, – отвечаю. – Земля мерзлая.
– Обольем солярой, подожжем, отогреем и закопаем.
– Накрылась ваша соляра. Вон, БТР заглох.
– Вот и ты заглохни.
– Чё-то я не понял, – говорю. – Мне рассказывать или заглохнуть?
– Рассказывай!
– Не могу. Язык примерз.
– Бляха, ты точно своей смертью не умрешь!
– А какой смертью я умру?
– Я ж говорю: всем взводом убьем и закопаем.
– Убивайте. Я буду лежать на снегу, мертвый и красивый. А вы, живые и некрасивые, будете копошиться вокруг меня и мудохаться с мерзлой землей.
Короче, три часа мы таким интересным образом продержались, пока за нами не приехали.
 
 
Пока мы были на учениях, в казарме в качестве дневальных остались двое – грузин и чечнец. Когда дивизион вернулся, оба были пьяные в хлам. Комдив, свирепея, поднимает их на ноги.
– Обоим, – говорит, –  неделя работ в автопарке. Будете на морозе вкалывать, пока весь хмель не выйдет. Слышь, – обращается он к чеченцу, – Гучигов, ты ж мусульманин, вам же, бляха, пить вообще не положено.
– Да? – отвечает тот, пошатываясь. – А когда свинина в столовой дают, кто спрашивает, что нам положено, что не положено?
 
 
За пару дней до 23 февраля забирают меня в солдатский клуб – помогать оформлять стенды к празднику, поскольку один тамошний художник не успевает. А в часть, к слову, должно приехать командование из Уссурийска, из штаба армии. Приказ исходит от замполита полка, поэтому мой начштаба – без плача, но со скрежетом зубовным – вынужден смириться.
– Ладно, – говорит он, – иди. Хоть на несколько дней от твоей физиономии отдохну.
– А вдруг, – отвечаю, – не на несколько дней, а надольше? Не соскучитесь без меня, товарищ майор?
– Не соскучусь, к сожалению. Ты с твоим характером и языком долго там не продержишься.
 
 
В клубе постоянно находились два офицера – начальник клуба и пропагандист полка, трое солдат – художник Костя из Подмосковья, киномеханик Андрюха с Урала и писарь Артур из Осетии, а также безымянная собака неизвестной породы, которая то исчезала куда-то, то снова появлялась в клубе. Встретили меня, в общем-то, хорошо – собака сразу начала ластиться, Костик с Артуром дружелюбно улыбнулись и пожали мне руку, только киномеханик глянул на меня как-то невнятно и ушел к себе в кинобудку.
– Чего это он? – спрашиваю.
– Не обращай внимания, – отвечает Костик. – Он парнишка неплохой, но тормоз. И спит всё время. Потом сам к тебе подойдет и поздоровается.
– Шутишь?
– Честное слово. Один раз он Артурчика достал и тот послал его на хер. Андрюха ничего не ответил, а через полчаса подходит и говорит: «Слышь, бля, джигит, я чёт не понял: ты куда меня послал?»
 
 
Трое суток мы с Костиком, почти без сна, малевали стенды. Артур писал тексты, Андрюха сколачивал новые щиты. Один раз он заснул прямо за работой и стукнул себя молотком по пальцам. Проснулся, посмотрел удивленно на молоток и продолжил работу. Через некоторое время говорит:
– Блядь...
– Ты чего? – спрашиваю.
– Да молотком себе по пальцам долбанул.
 
 
С нами вместе работал пропагандист полка, подполковник с очень подходящей фамилией Чаркин. Не спал, сколачивал щиты, разводил краску, только отлучался время от времени к себе в кабинет и возвращался оттуда, благоухая водкой. Я как-то не выдержал и говорю:
– Товарищ подполковник, вы бы нам тоже... того.
– Чего того? – спрашивает Чаркин. – Тоже гвоздь в вас забить или палкой вас помешать как краску?
– Да нет, – говорю. – Пахнет от вас вкусно.
– Дать тебе рубль на одеколон?
– Лучше по сто граммов... Ну, чтоб мы не заснули.
– Охренительный солдат, – качает головой Чаркин. – Страна, бляха, борется с пьянством каждым гребанным постановлением, а ему сто граммов приспичило... Второй день в клубе, а борзеет так, точно второй год. Не бойся, не заснешь. Пока я тут с вами работаю, вы у меня только в гробу заснете.
 
 
Чтоб не отрываться от работы, в столовую мы не ходили. Пропагандист распорядился, чтоб еду нам приносили прямо оттуда в бачках. Сам, кстати, тоже питался с нами солдатской пищей, отказавшись от офицерской столовой. Повара, узнав кому в частности предназначается еда, делали порции двойными.
– Надо же, – говорит Чаркин, отведав разносолов из солдатской столовой. – Не, я всегда знал, что солдат кормят говном, но, бляха, никогда не думал, что так обильно.
 
 
К исходу третьего дня мы начали малость соловеть. Осетин Артурчик, который и без того всегда писал с ошибками, хоть и необыкновенно красивым почерком, начал выводить что-то совсем уж невообразимое.
– Артур! Еханый бабай, Салатаев! – кричит вдруг Чаркин. – Что за хезню испражнили твои абрекские руки?
– Где, товарищ подполковник? – сонно откликакется тот.
– Ты, бляха, уже сам срифмовал где. Ты что написал вместо «XXVI съезда»? Ты о чем, сука, думаешь? О решениях партии или о женских... Мал еще, чтоб у тебя их двадцать шесть было!
 
 
Работа закончена, идем развешивать стенды на плац. В помощь нам дают с десяток бойцов из подразделений. На плацу уже крутится замполит – в парадной форме, торжественный. Видимо, ему захотелось внести свою лепту в наш ударный труд, поэтому он со словами «ну-ка, отойдите солдатики, дайте майору со старлеем поработать» подхватывает щит с одного боку, начальник клуба с другого и они принимается на пару устанавливать его.
– Эй, – окликает он меня, – художник, новенький! Ровно висит?
– Левый край чуть выше, – говорю.
– Ага... А теперь?
– А теперь чуть ниже.
С меня вдруг слетела усталость, я начал с упоением командовать: «Левый край! Правый край! Выше! Ниже!» Несколько раз щит уже висел ровно, но мне до того понравилось, как они его опускают и поднимают, что я не мог остановиться. Солдаты. совершенно обалдев, наблюдают, как я отдаю распоряжения майору и старшему лейтенанту. Замполит, наконец, не выдержал:
– Слышь, – говорит, – солдат, ты уже малость, как бы тебе сказать... утомил. Долго нам еще воевать с этим блядским щитом?
– Так ведь хочется, чтоб идеально смотрелось, – отвечаю.
– Короче, – говорит замполит, – сколько секунд мы еще промудохаемся с этим гребанным щитом, столько дней ты, дирижабль гнусный, просидишь на гауптвахте.
Пришлось заканчивать шоу.
 
 
Возвращаемся с плаца в клуб, всем солдатским составам заваливаемся спать в кинобудке среди каких-то шинелей и бушлатов. Не знаю, сколько времени проспали, слышим сквозь сон ор пропагандиста, который поливает матом начальника клуба:
– Где транспарант? Почему, бляха, транспарант не сделали?
– Какой транспарант, товарищ подполковник? – слабо защищается тот. – Вы ничего про транспарант не говорили...
– И мне никто не говорил! Меня, сука, только отымели прямо на плацу. Сперва начальник политотдела армии говорит дивизионному начпо: «Очень красиво, Владимир Иванович, жаль только транспарант не нарисовали». Тот подзывает нашего замполита и матом на него... А замполит уже мне по полной программе – и про мать вспомнил и про бабушку. Крайнего, сука, нашли? Вот вам крайний! Ты, старлей, екарная цепь...
Пропагандист минуты полторы отводил душу, потом говорит:
– Всё, я домой, отсыпаться. Сам разбирайся со своими художниками.
Начальник клуба выстраивает нас в полном составе (даже собака клубная прибежала на крик), поливает матом, обещает повесить этот транспарант вместо траурных лент на нашу братскую могилу. Я вдруг хватаю собаку, подношу к лицу и рычу на нее:
– Где транспарант? Где транспарант, сука?
Та лизнула меня.
– Пасть закрой, – говорю. – Где транспарант?
Начальник клуба осекся, посмотрел на меня с собакой, на остальных и вдруг заржал. Потом заржали все. Единственным разумным существом среди нас, кажется, была собака.
 
 
Кажется, вся часть знала, что жена подполковника Чаркина, служившая фельдшером в санчасти, изменяет мужу направо и налево. Иногда Чаркин, в подпитии, сажал ей под глаз такой фингал, что его не могла скрыть никакая косметика. Командир части и замполит вызывали Чаркина к себе и проводили с ним воспитательную работу. Однажды я слышал, как замполит говорит ему:
– Слушай, ты бы хоть бил ее так, чтоб синяки не оставались...
 
 
Начальник клуба говорит мне и Косте:
– Художники, вы всё время без дела шляетесь. А Ленин, между прочим, совсем облупился. Обновить надо бы.
– Вы нам выпишете командировку в Москву? – спрашиваю.
– Почему в Москву? – удивляется начальник клуба. Затем до него, видимо, доходит и он, покачав головой говорит: – Слышь, киевлянин, ты хоть иногда за базаром следи.

      
 
После того, как мы подреставрировали портрет Ленина, нам поручили заняться его гипсовым бюстом.
– Подкрасьте бюст вождя, – велел начальник клуба. – И не надо, – поспешно добавил он, глядя в мою сторону, – не надо мне остроумничать, что у вождя нет бюста, и что подкрасить не бюст вождя, а бюст вождю... Не надо, понятно?
– Товарищ старший лейтенант, – говорю, – я, вообще-то, рта еще не открыл. Я пока что вас с интересом слушаю.
 
 
Красим бюст водоэмульсионкой. Костик вдруг говорит:
– Как думаешь, вождю холодно?
– Конечно, холодно, – отвечаю. – Мы в шапках, а он с непокрытой головой.
– Давай ему хоть пилотку из газеты сделаем, – предлагает Костик.
– Давай.
Соорудили мы пилотку, заботливо напялили Ленину на голову, закурили. Тут появляется пропагандист.
– Это что? – спрашивает он, глядя на вождя в головном уборе.
– Это... эээ.... чтоб не заляпать, – поясняет Костик.
– Ага, – кивает пролпагандист. – Понятно. Потом докрасите. А пока что взяли по лопате и – снег вокруг клуба разгребать.
– За что? – спрашиваю. – За заботу о ближнем?
– За неуставной головной убор, – отвечает пропагандист. – Зимой положено носить шапки, а не пилотки.
 
 
Клубная собака почему-то особенно раздражала полкового замполита, майора Филиппова, который был в клубе нечастым гостем.
– Развели тут псарню, – ворчал он, скармливая собаке бутерброд. – Как эту страхолюдину хоть зовут?
– Миледи, – ответил я.
– Почему миледи? – удивился замполит.
– Ну, типичная англичанка. По клубам шастает...
Замполит глянул на меня и говорит:
– А, узнаю. Любитель острых ощущений с длинным языком. Выше, ниже, слева, справа?
– Товарищ майор, – говорю, – зачем вы такие интимные вещи вслух? О нас еще подумают невесть что.
Замполит глянул на пропагандиста и начальника клуба и заявляет:
– Второй раз с этим типом разговариваю и второй раз ощущаю скрытую. подлянку. Отправьте его назад в подразделение. Пусть он непосредственному начальству нервы портит.
– А с собакой что, товарищ майор? – спрашивает начальник клуба.
Замполит глянул собаку, потом на меня, затем снова на собаку и говорит:
– А собака пусть остается.
 
 
По возвращении в дивизион встречает меня лично командир и коротко роняет:
– Пришел? Молодец. Вовремя. Пошли.
Поднимаемся наверх, заходим в небольшую комнату, где сидят начальник артиллерии полка с заместителем и какой-то бледный с виду прапорщик. Начальник артиллерии покосился на меня и говорит.
– Кому-то хоть слово вякнешь – из гаубицы расстреляю.
– А про что вякать-то? – интересуюсь.
– Ни про что. И сейчас тоже вякай поменьше. Твое дело слушать и не слышать. Садись и расчерчивай лист по этому образцу. – И протягивает мне бумагу и какую-то ведомость.
Сижу, расчерчиваю. Начальник артиллерии поворачивается к прапору.
– Вася, – говорит, – ты хоть понимаешь, что охерел вконец? Это же не тушенка со сгущенкой, не шинели, это же боеприпасы! Как можно было растратить на полсотни тысяч? Это же расстрельная статья!
Я не удержался и присвистнул.
Прапорщик поглядел на меня мутно и говорит:
– Не свисти. Денег не будет.
– Бляха муха! – покачал головой начальник артиллерии. – Прапор есть прапор. На нем расстрельная статья висит, а он о деньгах думает.
 
 
Перевели к нам в дивизион парнишку из штаба дивизии, Олега Долгова. Сидим в ленкомнате, он рассказывает о том, сколько всякой ерунды наворотил в жизни.
– Я, – говорит, – между прочим, уже три года отслужил.
– Это как? – спрашиваю.
– А так: два года в военном училище плюс год в войсках.
– А чего из училиша ушел?
– Да не мое это.
– А в штабе дивизии что делал?
– Писарил. Пока не поперли.
– А поперли за что?
– Я дочь начальник штаба дивизи.... того. Ну, ты понял.
Тут раздается голос нашего замполита, который, как оказалось, уже с минуту стоял в дверях ленкомнаты и с интересом слушал нашу беседу.
– Ты, – говорит, – Долгов, дурак. Два года в училище, год в войсках, теперь еще на пять лет в тюрьму собрался?
– За что, товарищ майор? – удивляется тот.
– За совращение малолетних и гомосексуализм. У начштаба дивизии не дочка, а тринадцатилетний сын.
 
 
На следующий вечер в нашем дивизионе объявляется сам начштаба дивизии, подполковник Курлятович.
– Вот, – говорит, глядя в упор на Долгова, – пришел на своего бойца посмотреть. Что, мудило, доигрался? Скучно писарям в штабе, заняться нечем? Ножики в дверные косяки кидаем? Да еще подбираем момент, когда в комнату входит начальник штаба? Ты ж без пяти минут полковника чуть не убил!
– Товарищ подполковник, – отвечаят Долгов, – я ж ненарочно...
– Врешь! Нарочно. Каждый солдат мечтает убить офицера.
 
 
Из всех офицеров дивизиона больше всех мне нравился командир второй батареи капитан Саенко. Родом он был с Украины, из Хмельницкого, а на Дальний Восток его перевели из Афганистана – после ранения. Видимо, служба в Афгане научила его нормально относиться к солдатам. А, может, он изначально был таким человеком. В нем странно уживались раздражительная грубость и какая-то суровая нежность. Почему-то земляком он считал только меня, хотя старшина его батареи был родом с Западной Украины.
– Молодец, что киевлянин, – говорил он мне. – Для меня Москва – не столица. Для меня Киев столица.
– Товарищ капитан, – говорю, – вообще-то, в том, что я киевлянин, моей заслуги нет.
– Есть, – возразил Саенко. – Не заслужил бы – родился б в каком-нибудь Мухосранске. Или ты из Мухосранска?
– Никак нет, – отвечаю.
– Отставить «никак нет», – говорит капитан Саенко. – Ты это брось – отвечать по уставу.
– Почему? – удивляюсь.
– Понимаешь, – говорит капитан, – когда ты отвечаешь по уставу, складывается впечатление, что ты посылаешь собеседника на хер.
– Когда это я кого-то на хер посылал? – спрашиваю.
– Всегда, – отвечает он. – Начштаба, замполита... И правильно посылал. Я бы тоже послал. Только мне для этого так и нужно сказать: «Идите на хер, товарищ майор». А ты умеешь посылать, не посылая.
– Товарищ капитан, – говорю, – вас-то уж я в последнюю очередь пошлю.
– Понятно, – усмехнулся Саенко. – Значит, всё же, дождусь своей очереди...
 
 
Как-то в отсутствие начальства дивизиона офицеры раздобыли несколько бутылок водки и принялись праздновать в каптерке третьей батареи. Капитан Саенко сдавал дежурство по части и опоздал к началу пиршества.
– Суки! – прогремел его голос на всю казарму. – Бляди вы, а не боевые товарищи. Две бутылки без меня выжрали.
– Витя, чего ты разошелся, – попытался урезонить его командир первой батареи. – Еще три пузыря осталось. Хватит на твою долю.
– Может, и хватит, – отвечает Саенко, – а только погано пить с людьми, которые без тебя нажираться начали. Если б – не дай Бог – в бой пришлось бы идти, так, небось, дождались бы...
 
 
Заходит какпитан Саенко в ленкомнату (кажется, с похмелья), мутно глядит на портреты членов политбюро и роняет:
– Банда трезвенников... Указы они подписывают... Еще один такой указ – и кобздец советской власти.
 
 
Подходит ко мне старшина третьей батареи с приятелем, тоже казахом, довольно интеллигентным на вид парнишкой, и говорит:
– Тут земляк мой хочет с тобой поговорить.
Тот протягивает руку и представляется:
– Кайрат.
– «Динамо» Киев, – отвечаю.
– Чего? – не понял гость.
– Миша, – поясняю.
– Понятно. Тут такое дело. Мне на дембель скоро...
– Хочешь, чтоб я тебе дембельский альбом нарисовал? – перебиваю.
– Нет, не хочу. Я сам художник.
– Хочешь мне альбом нарисовать?
– Ты можешь рот закрыть и слушать? – говорит Кайрат немного нервно.
– Попробую, – говорю. – Извини.
– Короче, – продолжает Кайрат, – я художник из Дома Офицеров. Этой весной ухожу на дембель. Ищу замену. Можешь быстро чего-нибудь нарисовать? – И протягивает мне листок бумаги и карандаш.
– Пожалуйста, – говорю.
И делаю набросок обнаженной женской фигуры.
Кайрат посмотрел и говорит:
– Ты с ума сошел? Мне твой рисунок в политотделе дивизии показать надо. Хочешь, чтоб я там голую бабу показал? Рисуй другое.
Нарисовал я какого-то солдата в каске и с калашом, потом портрет Ленина.
– Ладно, – говорит Кайрат. – Посмотрим, что из твоих художеств получится.
Через три дня снова появляется в дивизионе и говорит:
– Слушай, ты мне в тот раз так по мозгам проехался, что я начальнику политотдела вместе с Лениным и солдатом голую бабу показал.
– А тот что?
– Тот мне говорит: «Кайрат, ты головой ударился? Что ты мне порнографию подсовываешь, да еще к Ленину прилагаешь?»
– Понятно, – вздыхаю. – Придется тебе другую замену искать.
– Еще неизвестно, – отвечает Кайрат. – Понимаешь, начпо мне Ленина с солдатом вернул, а телку голую себе оставил. На память, наверное...
 
 
Как-то заходит в нашу казарму начмед, отыскивает меня и подзывает к себе.
– Здравья желаю, товарищ майор, – говорю.
– А я тебе – нет, – отвечает тот.
– Почему?
– Ты мне больной нужен. Не хочешь заболеть?
– Не хочу.
– А придется. Я тут приятелю, главному хирургу нашего госпиталя, пообещал, что ты ему отделение оформишь.
– Нормально, – говорю. – И какая у меня хирургическая болезнь?
Начмед подумал и говорит:
– У тебя, по-моему, хроническая инконтиненция ментис дигито медио.
– Что у меня? – переспрашиваю.
– Мысленное недержание среднего пальца. Запиши, чтоб не забыть.
 
 
Попав в госпиталь, оказываюсь в кабинете начальника хирургического отделения подполковника Антипова.
– На что жалуемся? – интересуется он.
– Ни на что не жалуемся, – отвечаю.
– Интересно, – говорит он. – А с чем же ты в госпиталь угодил?
– С заданием начмеда майора Назарова.
– А-а, – говорит хирург. – Навязал мне тебя с пьяных глаз... Я ему по-человечески говорю, что ничего мне оформлять не надо, а он: я тебе друг или нет? Бери художника и всё.
– Так я тогда назад пойду? – спрашиваю.
– Солдат, – строго говорит подполковник, – ты в армии или где? Приду, уйду... Может, тебя еще проводить? Попал в госпиталь – лежи, пока не выпишут.
– А с чем мне лежать?
– С чем скажут лежать, с тем и будешь. Я хирург, я начальник отделения, я решаю.
 
 
Меня разместили в палате с еще тремя солдатами – пограничником, имя которого я забыл, Серегой Соколовым из Питера и фельдшером отделения Ромой Жангаряном.
– Слушай, – интересуется фельдшер, – а у тебя что?
– У меня много чего, – отвечаю. – Форма, шапка, шинель, сапоги.
– Попал сюда с чем?
– С несоответствием пятому пункту. Еврей, говорят, а необрезанный. Теперь обрезать будут.
– Слушай, зачем врешь?
– Ничего я не вру, – отвечаю. – Тебе доказательство предъявить?
 
 
Погранец угодил в госпиталь с «розочками» на ногах, а Серега Соколов со сломанным носом. Причем нос ему сломали настолько удачно, что вот-вот должны были комиссовать.
– Слышь, – говорю ему, – это у кого же на самого Сергея Соколова рука поднялась?
– А что такое? – спрашивает он.
– Ты же полный тезка министра обороны. Представляешь физиономию военного прокурора, когда он будет разбирать это дело? Боец такой-то сломал нос Соколову Сергею. Тут не дисбатом, тут расстрелом попахивает.
 
Погранец рассказал, как они небольшим отрядом заблудились в сопках и оказались на китайской территории.
– Врешь, – говорю.
– Ничего не вру. Пять утра, спускаемся по склону, глядим вниз – а там поле и какие-то люди работают.
– Ну, и с чего ты взял, что вы в Китае оказались?
Погранец поглядел на меня удивленно и говорит:
– Ты что, не догоняешь? Ты где видел, чтоб у нас люди в пять утра в поле работали?
 
 
С Ромой Жангаряном мы в первый же день чуть не подрались, а потом на удивление быстро сдружились.
– Ты на гражданке кем был? – поинтересовался он однажды.
– Сперва на художника учился, – говорю, – потом на английском факультете в инязе.
– Молодец, слушай! А я почти учился в медицинском.
– Почти – это как? – спрашиваю.
– Это так: поступал, но не поступил.
– Что, трудно было поступить?
– Нет, – отвечает он, – наверное, не трудно. Но, видимо, дорого.
 
 
Узнав, что я пишу стихи и прочее, Рома говорит:
– Я в школе тоже литературу любил. У нас учительница была совсем молодая и такая красавица! У тебя какой писатель любимый?
– Гоголь, – отвечаю.
Рома посмотрел на меня удивленно и говорит:
– Извращенец.
– Кто, – спрашиваю, – я или Гоголь?
– Получается, что оба. Как можно любить писателя, который главного героя обезьянним именем называет?
– Обезьянним именем?
– Скажешь, нет? Макакий Макакьевич, по-твоему, человеческое имя?
 
 
Как-то я похвастался Роме, что чуть-чуть умею по-армянски.
– А ну, скажи что-нибудь, – говорит он.
– Эс кес серумэм (я тебя люблю), – произношу с гордостью. – Эс кэс чем серум (я тебя не люблю). Эли (еще).
– Я что-то не пойму, – говорит Рома. – Ты армянский с какой-то чувихой в постели изучал?
 
 
Сталкиваюсь в коридоре с подполковником Антиповым. Он смотрит на меня с некоторым удивлением и говорит:
– Ты еще здесь?
– Здесь, – отвечаю. – А где мне быть?
– И не надоело в госпитале?
– Надоело.
– Понятно, – говорит подполковник. – Тогда полежи еще.
 
 
Пробыл я в госпитале непонятно с чем около месяца. Наконец, меня выписали. Приводят в полковую санчасть. Начмед интересуется:
– Ну как, вылечили?
– От чего? – спрашиваю.
– А чем ты болел?
– Вам видней.
Начмед поглядел на меня и говорит:
– У тебя, кажется, было недержание среднего пальца. По-моему, тебя недолечили. Придется оставить тебя в санчасти. На сохранении.
– Я что, беременный?
– У меня, – говорит начмед, – скоро голова от тебя беременной будет. Тебе что, в санчасти плохо? В казарме веселей? Раз майор медицинской службы говорит тебе, что ты болен, закрой рот и болей на здоровье. У меня куча документации накопилась. Так что можешь левой рукой показывать средний палец, только правой пиши покрасивей.
 
 
 Наведались ко мне в санчасть ребята из дивизиона.
– Слышь, Миха, – говорят, – а что с тобой?
– Не знаю, – отвечаю. – Что-то такое страшное, что мне сообщить бояться.
– Так тебя комиссуют?
– Не-а. Я в армии нужен.
– Ты? На хрена?
– Вот и я не понимаю – на хрена. Спрашиваю – молчат. Военная тайна, наверное.
– А ты хоть в курсе, – говорят они, – что ты уже не «молодой», а «фазан»? Приказ-то полмесяца как вышел.
– Ёкарная цепь, – говорю. – Спасибо, что напомнили.
После их ухода на меня накатило ощущение собственной значительности. Начмед некоторое время смотрел на меня с удивлением, а потом спрашивает:
– Ты чего это сегодня такой?
– Я, – говорю, – товарищ майор, теперь «фазан».
– В смысле?
– Год прослуживший.
– Павлин ты, – говорит начмед, – а не фазан. Я в этой гребанной армии уже без малого двадцать лет, и то меня так не раздувает.
 
 
Вечером восьмого мая появляется в санчасти молодой лейтенант и требует меня. Предстаю пред его светлые очи.
– Одевайся, – говорит он. – Пойдешь со мной.
– Лейтенант, а ты не оборзел? – одергивает его начмед. – Ты чего командуешь, когда тут целый майор имеется?
– Приказ начальника политотдела, – сообщает лейтенант. – Я вашего бойца должен доставить в Дом Офицеров, завтра праздник, а там всего один художник остался.
– Понятно, – говорит начмед. – Подожди здесь, лейтенант, мне с бойцом побеседовать надо.
Заводит меня к себе в кабинет и говорит:
– На повышение идешь. Место хорошее. Смотри только, старых друзей не забывай.
– Не забуду, товарищ майор.
– Сделаю вид, что поверю. И еще. Я тебе всегда добра желал, послушай совета – попридержи там свой характер.
– По-моему, – говорю, – товарищ майор, у меня очень милый характер.
– Вот-вот, – говорит начмед. – Хочешь там осесть – избавь их от твоих милостей. Хватит с них милостей природы.
 
 
По дороге в Дом Офицеров лейтенант меня спрашивает:
– Ты откуда родом?
– Из Киева, – отвечаю.
– О! – говорит лейтенант. – Да мы земляки! Я из Закарпатья. Начпо тоже с Западной Украины.
– Начпо – это фамилия? – спрашиваю.
Лейтенант остановился, поглядел на меня изумленно и говорит:
– Ты с ума сошел? Или это ты так юморишь?

– Что вы, – говорю, также останавливаясь. – Я не умею юморить. У меня чувства юмора нет.     

– Начпо, – поясняет летеха, подозрительно глядя на меня, – это начальник политотдела. Слово «политотдел» тебе тоже расшифровать?

– Нет, – отвечаю, – тут у меня есть догадка. Это политический отдел, верно?

– Верно. Ладно, пошли.

Шагаем мы дальше. После небольшой паузы летеха вдруг говорит:

– Какое-то у меня нехорошее предчувствие. Кажется, мне поручили доставить в Дом Офицеров бомбу замедленного действия...

 

 

С художником Дома Офицеров мы познакомились в блиц-режиме:

– Привет.

– Привет.

– Миша.

– Дима.

– Киев.

– Питер.

– Вы закончили? – осведомился лейтенант. – Теперь за работу. К утру всё должно быть готово. Я загляну часа в четыре ночи, чтоб вы тут сами знаете что не пинали.

После его ухода я спрашиваю Диму:

– Что, прям сразу за работу?

– Нет, конечно, – отвечает тот. – Сперва чаю попьем, потом покурим. А там уже...

– Знаешь, – говорю, – мне тут начинает нравиться. С тобой, кажется, приятно иметь дело.

 

 

С оформлением к празднику мы справились вовремя и неплохо. Утром вышел я на крыльцо Дома Офицеров, присел на ступеньки и закурил, прищурившись от солнца. Вдруг слышу чей-то голос:

– Солдат, почему не встаем, когда офицер подходит?

Открываю глаза – передо мной стоит капитан лет тридцати. Встаю с сигаретой в руке.

– Ты кто такой? – интересуется капитан.

– Я – Миша, – отвечаю невинно.

– Чего? Какой еще Миша?

– Юдовский.

– Допустим. Ты что тут делаешь, Миша Юдовский?

– Художничаю. Помогаю к празднику оформлять.

– Я вижу, что художничаешь. Новенький художник, значит... А я, с твоего позволения, капитан Траханчук, начальник Дома Офицеров. Почему честь не отдаем, Миша Юдовский?

– Да это, – говорю, – как-то не по-мужски. Не по-солдатски.

– Чего? – изумляется капитан.

– Девиз такой есть, – поясняю. – Жизнь – Родине, честь – никому.

– Так, – говорит капитан, – иди-ка ты, Миша Юдовский... в художку. И жди начальника политотдела. Иначе жизнь Родине ты у меня отдашь прямо сейчас.

 

 

Начальнику политотдела, видимо, понравилось мое соучастие в оформлении праздника и меня оставили при Доме Офицеров. Я отправился на ознакомительную экскурсию по новому месту службы, затем вернулся в художку. В художке сидел за столом мой напарник Дима, а над ним возвышался, стоя ко мне спиной, какой-то тип в парадной форме.

– Чем занимаемся? – спрашивает тип.

– Онанизмом, – отвечаю рассеянно.

– Чего? – Тип в парадке поввернулся ко мне, оказавшись начальником Дома Офицеров.

– Личной гигиеной, – на всякий случай поправился я.

Начальник Дома Офицеров нехорошо поглядел на меня, затем на Диму и говорит ему:

– Объясни своему коллеге, что борзеть надо постепенно. А то он влетел сюда пулей, а вылетит снарядом.

После его ухода Дима говорит:

– Мы, вообще-то, не Трахану подчиняемся, а начпо. Но он, как ни крути, капитан и начальник Дома Офицеров. Ясен перец, что хочется его нахер послать. Но ты же, кажется, интеллигентный мальчик. Посылай культурно.

 

 

Из солдат кроме меня и Димы в Доме Офицеров служил водитель, мой тезка, родом из Удмуртии, который на днях должен был демобилизоваться. Наконец, этот день наступил. Рано утром я и Дима идем провожать его на автобусную остановку. Тут появляется какой-то старлей.

– Начальник гауптвахты старший лейтенант Свинцов, – представляется он. – Что здесь делаем, солдаты?

– Друга на дембель провожаем, – отвечаю.

– А увольнительные имеются?

– Да мы из Дома Офицеров, – пытается объяснить Димы. – Художники.

– Мне по барабану откуда вы. Увольнительные. Или маршрутные листы.

– Да нет у нас ничего. Мы же друга провожаем.

– Считайте, что проводили. А сейчас я вас провожу. На гауптвахту.

– Товарищ старший лейтенант, – говорю, – да будьте ж вы человеком...

– Человеком? – свирепо уставился на меня старлей. – Ты кому это говоришь, солдат? Офицеру Советской Армии?

 

 

Заместителем начальника Дома Офицеров был пожилой майор Полупанов, маленький и невзрачный, доживающий на этой тихой должности дни до пенсии. Обретался он в гримерке Дома Офицеров, играл на балалайке, разговаривал негромко и невнятно, выглядел помято, точно перебрал накануне, хотя спиртным от него никогда не пахло. Молодой начальник-капитан относился к пожилому заместителю-майору с откровенным презрением.

Однажды Полупанов заявился к нам в художку с балалайкой и пожелал развлечь нас музицированием.

– Играйте, товарищ майор, – говорю. – Ничего, что мы дальше рисовать будем?

– Ничего, – отвечает тот. – Рисуйте. Рисуйте, рисуйте... Вы мне совершенно не мешаете...

 

 

Во время одного из таких «концертов» в художку нагрянул капитан Траханчук.

– Товарищ майор, – брезгливо обратился он к заместителю, – что вы тут за филармонию устроили? Заняться нечем? Поднимитесь ко мне в кабинет. Я сейчас приду.

Когда Полупанов вышел, Траханчук строго глянул на нас и говорит:

– И вы тут тоже... Я смотрю, вы в мое отсутствие не делом занимаетесь, а идиотизмом.

– Ну, что вы, товарищ капитан, – отвечаю. – Какой может быть идиотизм в ваше отсутствие.

 

 

Лежим на травке за Домом Офицеров, наслаждаемся майским солнцем. Тут, как всегда некстати, объявляется капитан Траханчук со своим излюбленным вопросом:

– Чем занимаемся?

– Работаем, – отвечаю.

– Чего?

– Изучаем цвета и оттенки неба.

– Не понял.

– Ну, мы же, типа, художники, – поясняет Дима.

– Вы не «типа, художники», – заявляет Траханчук. – Вы, типа, оборзели. Встать!

Встаем.

– Ко мне бегом марш.

Подходим к нему шагом.

– Я сказал – бегом! На исходную позицию.

Возвращаемся обратно.

– Ко мне – бегом марш!

Снова неторопливо подходим.

– Понятно, – говорит Траханчук. – Ты, – указывает он на Диму, – шагом марш на гауптвахту. Доложишь, что начальник Дома Офицеров велел посадить тебя на три дня.

– А я? – спрашиваю.

– А ты – работать!

– Я не хочу работать. Мне одному скучно. Я тоже на губу хочу.

Капитан посмотрел на меня, прищурившись, и говорит:

– Еще побываешь. В чем-то я, может, сомневаюсь, а в этом – нет.

 

 

Дима пробыл на гауптвахте около получаса, потому что минут через пятнадцать после конфликта в Дом Офицеров явился начальник политотдела.

– Не понял, – говорит. – А где второй художник? Этот... Дима?

– На губе, товарищ подполковник, – отвечаю.

– Как это на гаубе?

– Товарищ подполковник, – робко вмешивается Траханчук, – это я велел его туда... Он, товарищ подполковник, вконец оборзел.

– Это ты, капитан, вконец оборзел, – поворачивается к нему начпо. – Ты что, рисовать научился?

– Никак нет.

– Так какого же хера ты, товарищ капитан, моими художниками распоряжаешься? Я б тебя самого за ним на губу отправил, но не хочу при солдате унижать. Эээ... Миша, сходи за эээ... за Димой. Скажешь, начальник политотдела приказал, чтоб его отпустили. Иначе сам придет и всю губу на губу посадит. Чего улыбаешься?

– Да так, – говорю. – Губу на губе представил.

– И что?

– Получается закрытый рот.

– Вот именно, – говорит начпо. – Так что закрой свой собственный и выполняй приказ, а то я вас с Димой местами поменяю.

 

 

Прихожу на гауптвахту, передаю распоряжение начпо. Меня отводят наверх, где местный парикмахер обскубывает Диму машинкой, а неподалеку сидят еще несколько солдат.

– Кто последний? – спрашиваю.

Парикмахер зыркнул на меня исподлобья и продолжил свой труд. Я подождал еще немного и говорю:

– Слышь, цирюльник, кончай работу. Его по приказу начальника политотдела освободили. Человеку сейчас к начпо, а ты из его головы кочерыжку сделал.

Выходим из здания гауптвахты, Дима говорит с досадой:

– Чего ж ты его сразу не остановил?

– Хотел посмотреть, как тут стригут, – отвечаю.

– Сволочь ты, – заявляет Дима. – Даст Бог, меня за тобой на губу пошлют, так я дождусь, пока тебе целиком бошку отрежут.

 

 

От политотдела нашу художественную деятельность контролировал Валера Ратушняк – тот самый лейтенант, что доставил меня в Дом Офицеров. С ним мы поладили. В отличие от начальника Дома Офицеров он, забредая к нам, не спрашивал, чем мы занимаемся, а утверждал:

– Снова хуи пинаете.

– Так точно, товарищ лейтенант, – отвечаю как-то. – Наши, правда, закончились. Хорошо, что вы со своим пришли.

 

 

Однажды лейтенант Ратушняк, будучи в благодушном настроении, говорит мне:

– Слышь, земляк-хохол, ты украинские песни знаешь?

– Знаю, – отвечаю. – «Хава нагилу».

– Какую еще «Хава нагилу»?

– Обыкновенную. Я, вообще-то, еврей, а не хохол.

Ратушняк изобразил печальную мину и спрашивает:

– Родным уже сообщили?

 

 

Как-то заходит Валера Ратушняк к нам в художку с необыкновенно важным видом. Молча прохаживается по комнате.

– Вам чего, товарищ лейтенант? – спрашиваю.

– Не лейтенант, борзота, – отвечает Валера, – а старший лейтенант!

И поворачивается так, чтоб мы видели его погоны.

– Уж ты! – говорю. – Поздравляю. Только вам эту звездочку нужно обратно срезать.

– Это еще зачем? – подозрительно интересуется Валера.

– Затем, – отвечаю, – чтоб из вас лишний воздух вышел.

 

 

Начальник Дома Офицеров купил себе новый телевизор и напряг меня с Димой перетащить старый из квартиры в его кабинет. Несем телевизор через гарнизон, на полпути останавливаемся передохнуть. Гляжу – идет мой полковой начальник по физподготовке.

– Слышь, Дим, – говорю, – приближается редкий кадр. Подыграй мне, только не задавай вопросов.

Разматываю телевизионный шнур и втыкаю штепсель в землю. Тут подходит начфиз.

– Ну чё, – спрашиваю громко у Димы, – есть изображение?

Дима, судя по всему, хотел сперва поинтересоваться, не двинулся ли я мозгами, потом до него дошло и он так же громко отвечает:

– Нету.

– Пощелкай, – говорю, – переключателем.

Дима пощелкал и говорит:

– Всё равно нету.

– Наверно, кинескоп накрылся, – произношу задумчиво.

Начфиз останавливается рядом с нами и спрашивает:

– Чем это вы тут занимаетесь, бойцы?

– Здравья желаю, товарищ старший лейтенант, – отвечаю.

– Здравья желаю. Повторяю вопрос: чем занимаетесь?

– Да вот, – говорю, – несли телевизор в Дом Офицеров, а у него внутри что-то хрустнуло. Решили проверить, работает он или нет. Видите, всё сделали как положено, штепсель заземлили, переключателем щелкаем, а изображения нету.

Начфиз смутно ощущает, что здесь что-то не так. Потом вдруг спрашивает:

– А вы кнопку «вкл» нажали?

– Дима, – говорю строго, – ты кнопку «вкл» нажал?

– Ой, блин, – говорит Дима, – забыл...

– Специалисты, – презрительно роняет начфиз. – Переключателем они щелкают... Отойди, боец.

Он садится на карточки и нажимает кнопку включения. Я подождал несколько секунд и спрашиваю:

– Ну как, есть изображение?

– Нету, – отвечает начфиз.

– Значит, кинескоп накрылся, – вздыхаю. – Или предохранитель полетел. Ладно, Дим, нашо дело донести. Потащили дальше.

И вытаскиваю штепсель из земли.

– Эй, бойцы, – подозрительно говорит начфиз, наблюдая за моими манипуляциями. – Как это вы штепсель... в землю? Его ж в розетку втыкают!

– Понятно, что в розетку, – отвечаю. – Так ведь нет розетки, товарищ старший лейтенант. Пришлось заземлить.

– Ну, заземлить, понятно, да... Какое заземлить? Тут же электричества нет! Я с вас хренею.

Начфиз покачал головой, развернулся и зашагал прочь, бросив напоследок:

– Екарный бабай, это ж если кому рассказать, какие идиоты в армии служат – не поверят!

 

 

После того, как майора Полупанова отправили на пенсию, заместителем начальника Дома Офицеров назначали майора Скляра, служившего до того замполитом саперного батальона. Майор Скляр был двухметрового роста амбалом с пудовыми кулаками и добродушным характером. Выходя из кабинета начальника Дома Офицеров, он демонстративно сгибался, потирал задницу и говорил:

– Где ж это видано – молодой красивый капитан имеет старого заслуженного майора.

 

 

Во время дискотек, которые устраивались в фойе Дома Офицеров, капитан Траханчук запирался у себя в кабинете, а майор Скляр дежурил внизу. Однажды вынес под мышками двух хулиганов. Шпана его побаивалась. При этом сам майор жаловался, что в последнее время ослабел.

– Раньше, – рассказывал он, – дашь какому-нибудь мудаку в рыло – полчаса, как убитый, лежит. А теперь полежит минут десять – и снова как огурчик...

 

 

Начальник политотдела отправил нас оформлять ленкомнаты в танковом батальоне, который находился на окраине гарнизона у самого леса. Маршрутных листов нам по-прежнему не успели оформить, так что походы туда и обратно мы проделывали на свой относительный страх и риск.

Однажды возвращаемся в Дом Офицеров, и на пути нас перехватывает патруль во главе с небезызвестным начфизом моего полка.

– Увольнительные! – требует он.

Объясняем, кто мы, откуда и с какой целью.

– Маршрутные листы! – требует начфиз.

Отвечаем, что нету.

– Понятно, – говорит начфиз. – Вопрос такой: если мы вас на гауптвахту отведем, вас ведь всё равно освободят?

– Естественно, – отвечаем.

– Тогда снимайте ремни, передайте патрульным и пошли на гауптвахту.

– И где же логика? – спрашиваю удивленно.

– Какая еще логика? – отвечает начфиз. – Увольнительные есть? Нет. Маршрутные листы есть? Нет. Вас освободят? Освободят. Снимайте ремни и пошли на гауптвахту.

– Я ремень не сниму, – говорю. – У меня штаны падают.

– При чем тут штаны? – удивляется начфиз. – У тебя ремень на кителе.

– А китель на штанах.

Начфиз поворачивается к Диме:

– У тебя тоже штаны падают?

– Нет, – отвечает тот. – Я их в сапоги заправляю.

Начфиз подумал и говорит:

– Ладно, идите в ремнях. Вот, блин, солдаты... Штаны у них в сапоги падают. А еще про логику что-то говорят.

 

 

По дороге на гауптвахту патрульный-начфиз вдруг говорит:

– А я вас узнал. Это ж вы штепсель от телевизора в землю втыкали.

– Мы, – отвечаю. – А вы на нем кнопку «вкл» нажимали.

Не знаю, что на это собирался ответить начфиз, но тут мы поравнялись с Домом Офицеров, и из окна второго этажа очень вовремя выглянул майор Скляр.

– Эй! – окликнул он нашу компанию. – Это что за цирк?

– Это наши новые друзья, – отвечаю. – Они нас до Дома Офицеров проводили. Мальчики, познакомьтесь с товарищем майором.

– Я сейчас спущусь, – говорит майор Скляр, – и точно со всеми перезнакомлюсь. Вы куда их ведете?

– На гауптвахту, – отвечает начфиз.

– Ты чё, старлей, беленой опохмелился? – спрашивает Скляр. – Какую еще гауптвахту? Это художники политотдела!

– А где их маршрутные листы?

– А где твоя справка из психбольницы? Таких людей надо знать в лицо! Или ты действительно хочешь, чтоб я спустился?

Мы с Димой переглянулись и, не дожидаясь окончания интересной беседы, скрылись в Доме Офицеров. После этой истории нам, наконец-то, сделали маршрутные листы.

 

 

Оформляем очередную ленкомнату в танковом батальоне. Вдруг появляется мой полковой замполит майор Филиппов, издав при виде меня торжествующий вопль:

– Ну, наконец-то! Наконец-то я тебя нашел! Пойдем, милый, со мной.

И, ухватив меня за талию, тащит к выходу.

– Товарищ майор, – говорю. – Я здесь, вообще-то, по приказу начальника политотдела.

– Знаю, знаю... Владимир Иванович сегодня в Краскино уехал. Он же не обидится, если ты один денек поможешь родному полку и любимому замполиту?

– Дима, – говорю, – передай кому надо, что меня похитили. Ты запомнил приметы преступника?

– Запомнил, – отвечает Дима. – Передам. Не бзди.

Замполит, не выпуская моей талии, ведет меня через весь гарнизон, щебеча от восторга.

– Товарищ майор, – говорю, – вы меня так нежно обнимаете, что люди завидовать начнут.

– Кому завидовать? – улыбается замполит. – Тебе?

– Нет, – отвечаю, – вам.

 

 

Замполит приводит меня в клуб, где у стены стоит готовый к работе стенд, а рядом с ним – кисти и краски.

– Сейчас придет начклуба, – говорит замполит. – Он тебе объяснит, что нужно делать. И очень тебя прошу, Мишенька, родной, не вздумай смыться, зараза.

– Ну, что вы, товарищ майор, – отвечаю. – Смывается только говно в унитазе.

Замполит ушел, а из кабинета пропагандиста появился солдат – кстати, из моего дивизиона, из третьей батареи, по имени – если не ошибаюсь – Вадик.

– О, – говорит, – привет.

– И тебе того же, – отвечаю. – А что, все клубные уже на дембель ушли?

– Все. И Костик, и Андрюха. Последним Артур ушел. Его Чаркин отпусткать не хотел – где, говорит, я еще писаря с таким красивым почерком найду? Артур ему: товарищ подполковник, отпустите, а то я вам всё нарочно с ошибками писать буду. А Чаркин ему: пиши, Артурчик, пиши, бляха. Может, если нарочно с ошибками писать начнешь, хоть раз в жизни грамотно напишешь.

– А ты теперь вместо него?

– Получается, так.

– Ну, раз получается, угости меня чаем, покурим и я пойду.

– Как это пойдешь? – удивляется Вадик. – Куда?

– В Дом Офицеров, естественно. В клубе свои художники должны быть.

– А замполиту что сказать?

– А замполиту скажи, что приказ вышестоящего отменяет приказ нижестоящего. И, главное, передай ему, что я не смылся, а гордо удалился.

 

 

После танкового батальона нас перебросили на ленкомнаты ОБМО (отдельного батальона материального обеспечения). Здание батальона, стоявшее посреди леса, было не заселено, несколько солдат под присмотром офицеров занимались отделкой помещений. Замполитом в ОБМО служил майор Пундель, необычайно полный, внешне добродушный и на редкость оборотистый, за что ценился в политотделе. Начальник политотдела, препоручая нас его заботам, коротко бросил:

– Ты, майор, приглядывай за ними.

– Не волнуйтесь, товарищ подполковник, – ответил Пундель. – Прослежу, обеспечу, будут как сыр в масле кататься.

– Как раз об этом они сами позаботятся, – усмехнулся начпо. – Ты лучше проследи, чтоб к ним не слишком много масла приставало.

 

 

С майором Пунделем мы легко нашли общий язык, с местными солдатами быстро сдружились. Единственным, кто невзлюбил нас, был помощник Пунделя, капитан Балдаев родом из Бурятии. Иногда, не зная к чему придраться, он следил, как мы орудуем плакатными перьями, и ронял какое-нибудь идиотское замечание, вроде:

– Почему вместо букв одни палочки рисуем?

– Сначала пишется вертикальная часть букв, – терпеливо пояснял Дима. – Потом горизонтальная и закругления.

– Не надо этих горизонтальных-вертикальных закруглений, – отрезал капитан Балдаев. – Надо как положено.

Однажды спрашивает:

– А почему пишете не красным и черным, а коричневым и серым?

– Так красивей, – отвечаю. – Спокойней смотрится.

– А не надо спокойней! – заявляет Балдаев. – Тут армия! Тут воинская часть! А ленинская комната – сердце этой части! Она возбуждать должна!

– Товарищ капитан, – говорю, – не всем же дано возбуждаться от ленинских комнат. Некоторые возбуждаются от другого.

 

 

В лесу, в нескольких сотнях метрах от ОБМО, протекала речка, куда мы ходили купаться. Иногда даже приглашали на эти купания знакомых девушек из гарнизона. Как-то одна из них явилась мрачная, заявила, что купаться сегодня не будет и что ей вообще надоели эти оргии.

– Ты чего, Ленка? – удивился я. – И что за слово – оргии?

– Не Ленка, в Елена Георгиевна, – высокомерно уточнила она.

– Отец Георгий против оргий? – спрашиваю.

– Идиот, – говорит она. – Тебе нужно элементарные вещи объяснять?

– Какие вещи?

– У девушек, – ядовито поясняет она, – если тебе неизвестно, бывают такие дни... когда их лучше не трогать.

– Подумаешь, – говорю, – дни. У солдат таких дней целых два года. А их всё равно трогают.

– Ты что, издеваешься? Не понимаешь, что у меня месячные?

– Тоже мне проблема, – вмешивается Дима, – месячные. Вот не будет у тебя месячных, тогда и станешь беспокоиться.

 

 

Один раз мы привели девушек прямо в ОБМО – показать свое рабочее место. По закону подлости нарвались на капитана Балдаева.

– Это что такое? – возмущенно хлопая глазами, спрашивает Балдаев. – Это уже просто ни в какие... Это верх борзости! Кто вам сюда позволил водить... Не хочу говорить при дамах, кто они такие.

– Товарищ капитан, – говорю, – вы настолько деликатны, что вам, наверное, иногда неловко перед самим собой.

– Чего? – не понял Балдаев. – Это как расшифровывается? Ты что, солдат, сильно умный?

– Нет, – отвечаю, – не очень. Просто вы создаете такой благодатный фон..

 

 

Как-то постирали мы вечером форму и нижнее белье и улеглись спать в каптерке в естественном, так сказать, виде. Утром нас разбудил стук в дверь и хорошо уже знакомый голос Балдаева:

– Открывайте! А ну, живо открывайте!

Нехотя встаю, открываю дверь.

– Совсем охрене... – тут Балдаев осекается, изумленно пялясь на меня.

– Товарищ капитан, – говорю, – вы меня так пристально разглядываете, что вгоняете в краску.

– Ты... ты почему в таком виде? – спрашивает, наконец, Балдаев.

– Я с рождения такой, – отвечаю.

– Так, – говорит Балдаев. – Через полчаса приедет начпо, я ему всё расскажу о ваших похождениях.

– Рассказывайте, – говорю, – если сумеете.

Он и в самом деле нажаловался начальнику политотдела, и тот, зайдя в ленкомнату полюбоваться нашей работой, коротко заметил:

– Ну-ну.

– Что, товарищ подполковник? – спрашиваю.

– Ничего, – отвечает тот. – Доигрались, блядуны? На вас уже буряты жалуются.

 

 

Ленкомнаты мы сделали настолько хорошо, что фотографировать их и писать о них статью приезжали из редакции «Советского воина». Сияющий майор Пундель пообещал, что с него причитается и чтоб мы этим вечером ожидали его в гости.

Ждем, майор всё не прихлдит. Тут местные ребята, Саня из Новосибирска и азербайджанец со странным именем Виталик говрят нам:

– Слушайте, хули майора ждать? Пошли в столовую, там повара в чане бражку замутили.

Мы отправились с ними и полночи прображничали в столовой. Наутро является Пундель и говорит нам с упреком:

– Вы где вчера шлялись? Я, между прочим, две бутылки шампанского вам принес.

– И где они? – спрашиваю.

– В Караганде. Я ждал, ждал... Вас нет. Пришлось в одиночку выпить.

– Две бутылки?

– А что такое две бутылки шампанского для майора Советской Армии? Всё равно что для младенца две порции молочка из материнских сисек.

 

 

Во второй половине августа выезжаем на учения с политотделом – сам начпо, его заместитель, пропагандист дивизии, офицеры пониже чином, а из солдат – я с Димой и два водителя. Поставили две палатки – одну для ночлега, другую штабную. Стоим около КУНГа, курим. Тут подбегает начальник гарнизонной типографии, молоденький лейтенант по имени Юра, и, запинаясь, сообщает:

– Там это... в палатке... два щитомордника.

– Щитомордники – это род войск? – интересуюсь.

– Это змеи... Ядовитые.

– А, – говорю. – Раз ядовитые, нужно заместителю начпо доложить.

– Зачем?

– Он с ними общий язык найдет.

– Ребятки, потом пошутим, ладно? Надо вынести змей и закинуть подальше от палаток.

Мы вооружились палками подлиннее и потолще, а лейтенанту Юре я вручил коротенькую тонкую ветку.

– Это для чего? – спрашивает он.

– Мы будем ловить змей, – объясняю, – а вы делайте вид, будто на дудке играете.

– Зачем?

– Чтобы змей отвлечь.

– Ты серьезно?

– Конечно. Только насвистывайте при этом.

Зрелище получилось незабываемым: палатка, мы охотимся с палками на змей, а лейтенант стоит с поднесенной к губам веткой и свистит в нее. Наконец, поймали мы щитомордников, отнесли подальше и забросили в кусты. Возвращаемся, Юра никак не может расстаться с веткой, вертит ее в руках и задумчиво произносит:

– Это, скорее всего, мальчик и девочка были. У них, наверное, период спаривания.

– Да, – говорю, – товарищ лейтенант, надо было вам девочку оставить. Вы ей так мило свистели...

 

 

Начальник типографии выглядел настолько по-пацански, что немного смущался, когда я обращался к нему «товарищ лейтенант». Он сказал, что, когда мы одни, я могу называть его просто Юрой. Как-то обедаем в КУНГе и я невнимательно говорю:

– Юра, будь добр, передай хлеб.

– Ого! – отзывается старший лейтенант Ратушняк. – Юра, на «ты»... Да у вас интим, ребята!

– Валера, не надо так откровенно ревновать, – замечаю с упреком.

– Чего? – вскинулся Ратушняк. – Боец, у тебя совсем борзометр зашкалил? Ты кого Валерой называешь? Тебе в лобешник настучать?

В это время в КУНГ заходит пропагандист дивизии подполковник Сычев.

– Что такое? – осведомляется он. – Валера, ты зачем на солдата кидаешься?

– Товарищ подполковник, – говорю предупреждающе, – лучше не называйте его Валерой. Товарища старшего лейтенанта это бесит.

 

 

Подполковник Ромашов, заместитель начальника политотдела, вызывает меня в штабную палатку и говорит:

– Значит так... вот. Берешь документы и аккуратно, значит, прикрепляешь их на доску документации... вот. Вот тебе документы, вот тебе, значит... – Он  принялся шарить по столу, потом заглянул в походный ящик. – Вот же ж, бляха, бардак. Кнопок не взяли... Клей не взяли... Короче. Вот тебе, значит, документы, размещай их, значит, на доске. Приказ понятен?

– Приказ, – говорю, – понятен. Непонятно, как документы без кнопок вешать.

Ромашов посмотрел на доску, затем на меня и говорит нервно:

– Боец, не занимайся, значит, демагогией. Вешай как хочешь. Или заместитель начальника политотдела обязан за тебя думать?

– Боже упаси, – отвечаю. – То есть, никак нет. Я лучше сам подумаю, раз вам по должности не полагается.

 

 

За неимением другого я наломал в лесу несколько сосновых веточек и прикрепил документы смолой. Спустя некоторое время приезжает начальник политотдела, внимательно разглядывает доску документации, багровеет и интересуется:

– Какой идиот додумался повесить на доску секретные документы?

– Вешал я, товарищ подполковник, – отвечаю.

Начпо глянул на меня, усмехнулся и говорит:

– Не бери на себя слишком много. Ставлю вопрос по-другому: какой идиот приказал повесить на всеобщее обозрение документы с указанием частей, подразделений и численностью личного состава?

– Я, Владимир Иванович, – отвечает подполковник Ромашов.

– Что ты, Валентин Николаевич? Ты приказал или ты идиот?

– Я приказал.

– Но ты не идиот?

– Никак нет.

– Понятно, – говорит начпо. – То есть, идиотов, как всегда, нет, а идиотизм налицо.

 

 

Возвращаемся с учений в Дом Офицеров. Встречает нас майор Скляр.

– Ну как, – спрашивает, – отдохнули на природе?

– Вы так говорите, товарищ майор, – отвечаю, – будто мы с дачи в имение вернулись.

– Так оно и есть, – заявляет Скляр. – Про дачу ничего не скажу, а имения вас ждет столько, что можете вазелином запасаться.

 

 

Притащили к нам в художку облупившуюся местами копию серовских «Ходоков у Ленина».

– Подреставрировать надо, – говорит начпо. – Думаю, вы с этим легко справитесь – тема вам близка.

– Это почему, товарищ подполковник? – спрашиваю.

– Потому что сами ходоки, чтоб не сказать грубее.

– Может, мы и ходоки, – немного обиженно заявляет Дима, – но к Ленину за этим делом точно не пошли бы.

 

 

В нашем дуэте «живописцем» считался я, а Дима больше специализировался по шрифтам, так что он занялся другим делом, а я принялся за реставрацию.  Когда работа была завершена, я подумал, что негоже оставлять свою лепту безымянной, и после подписи «Серов» поставил косую черту и добавил: «Юдовский».

На следующий день начальник политотдела приходит поглядеть, как обстоят дела с картиной.

– Уже готово? – говорит. – Молодцы. Отреставрировано хорошо... Незаметно... Пятен нет... А это что такое?

– Где, товарищ подполковник? – спрашиваю невинно.

– Внизу, товарищ хулиган. Что еще за «Юдовский» там присобачен?

– Юдовский – это я, – поясняю.

– Я в курсе, что Юдовский – это ты. Меня интересует, какого хрена он там фигурирует?

– Это на память, – говорю.

– Ага, – говорит начпо, – спасибо. Ты когда в музей ходишь, тоже под картинами что-нибудь на память оставляешь?

– Замазать? – вздыхаю.

– Ладно – говорит начпо, – оставь. Если я кому рассказывать стану, какой у меня редкий кадр в художниках ходил – не поверят. А так хоть доказательство будет.

 

 

В Дом Офицеров взяли солдата-фотографа, пермяка, оказавшегося моим тезкой. Судя по выражению его лица, он беспробудно спал у себя в фотолаборатории, пока его не нагружали какой-нибудь работой.

Однажды стучим к нему в комнату – за дверью гробовая тишина. Принимаемся громыхать – открывает, наконец.

– Миша, блин, – говорит ему Дима, – ты там спал или...

– Я не спал, – отвечает тот.

– Значит, или? – спрашиваю.

– Или что?

– Тебе подробно объяснить? – интересуюсь.

– Дрочил? – уточняет Дима.

Миша почесал растрепанную голову и говорит:

– Нет.

– Что нет?

– Я не спал.

 

 

Однажды идем по коридору, навстречу из фотолаборатории выскакивает взбешенный начальник Дома Офицеров, рыча на ходу:

– Урод!

– И вам добрый день, товарищ капитан, – говорю.

Капитан Траханчук странно глядит на нас и вдруг заявляет:

– Вам известно, что неуставные отношения в армии запрещены?

– А что такое? – удивляется Дима. – Мы пальцем никого не трогали.

– Так вот, – продолжает капитан, с ненавистью кивая на дверь фотолаборатории, – если очень хочется, я не возражаю. Честное слово, сделаю вид, что ничего не заметил.

 

 

В политотделе появился новый офицер, лейтенант Гаврилов – подтянутый, интеллигентный, с усиками, напоминающий внешне и манерами офицера царской армии. Кроме того, был лаконичен и точен в определениях. Однажды спрашивает:

– Где этот придворный фотограф с лицом сексуального маньяка?

– Товарищ лейтенант, – говорит Дима восхищенно, – спасибо.

– За что, позвольте узнать?

– За попадание в цель. Нам самим никак не удавалось сформулировать.

– Вот как? – говорит лейтенант Гаврилов. – Он что, на вас посягал?

 

 

Лейтенанту Гаврилову и Валере Ратушняку, ютившемуся до этого в бараке, дали однокомнатную квартиру на двоих. В квартире имелась ванная, вода в которой нагревалась титаном. Иногда мы с Димой, заготовив немного дров для господ офицеров и самих себя, отправлялись к ним на хату, позволяя себе столь неслыханную для солдата роскошь, как горячая ванна. После этого играли вчетвером в деберц или двадцать одно и, бывало, распивали всей компанией бутылку вина.

– Я с вас тащусь, – говорит однажды Валера Ратушняк. – Нормальная у солдат служба.

– Махнемся, не глядя? – предлагаю.

– Насовсем?

– Нет. На полгода.

– Не покатит. Слишком хитрожопое предложение.

– Вообще-то, ваша служба проще нашей, – пожимает плечами лейтенант Гаврилов.

– Это почему?

– Потому что вы можете себе позволить, выражаясь живописно, положить на всё большой и красный. А мы нет.

– Может, хоть на пять минут тогда махнемся? – говорю.

– Ну, давай.

– Не «давай», – поправляю строго, – а «давайте». Шагом марш на кухню, товарищ лейтенант, и приготовьте кофе.

– Воин, – замечает лейтенант Гаврилов, – пять минут имеют свойство быстро заканчиваться.

– Ну и что, – говорю. – Зато пять минут покомандую вами, как офицер.

– А потом?

– А потом, как солдат, положу на всё большой и красный.

 

 

Несем в очередной раз дрова на хату Ратушняку и Гаврилову, по дороге встречаем майора Скляра.

– Привет, оборзевшая команда! – окликает он нас. – Куда дровишки тащим?

– Идем в макулатуру сдавать, – отвечаю.

– Чего? Дрова в макулатуру?

– А что, нельзя?

– Слышь ты, пионер-герой, – говорит Скляр. – В макулатуру бумагу сдают.

– Так бумагу ж из дерева делают.

– Кончай мне слух насиловать. Небось, к Ратушняку с Гавриловым намылились?

– Товарищ майор, – качает головой Дима, – вы такой проницательный, что страшно делается.

– Проницательный... Тоже мне государственная тайна. Ну, и как там эта парочка?

– В смысле? – спрашиваю.

– Ну, ребятки молодые, красивые. Небось, потрахивают друг друга.

 

 

Заходит к нам в художку лейтенант Ратушняк с газетой в руках и заявляет:

– Пляшите.

– С какой радости? – спрашиваю.

– Есть интересная для вас информация.

– Приказ, что ли? – говорит Дима, кивнув на газету. – Так это еще не наш праздник. Это для дембелей, а мы только дедушками стали.

– Дим, ты не прав, – говорю. – Тут в другом фокус. Дембелям газету с приказом молодые приносят, а нам, всего лишь дедушкам, целый старший лейтенант. Когда мы дембелями станем, к нам с газетой не иначе как генерал явится.

 

 

Сидим в типографии, празднуем день рождения нашего приятеля Сани, который намедни сделался прапорщиком, чтобы остаться в поселке с сорокалетней Тамарой, в определенном смысле известной всему гарнизону. Тамара наготовила салаты и сварила пельмени, Саня раздобыл медицинский спирт.

– Ну что, Саня, – говорит, поднимаясь, сержант Володька, Санин коллега по типографии, – давай выпьем за тебя и за то, чтоб ты, значит, став прапорщиком, не зазнавался. Всё же вместе служили. Не забывай.

– Никогда, – отвечает Саня. – Вы ж меня знаете, пацаны...

Мы чокнулись кружками и выпили.

– Вот сука, – говорит Володька, скривив физиономию. – Не успел прапором стать, а уже наебывает – вместо медицинского спирта технический проставил.

 

 

Одно время вахтершей в Доме Офицеров работала тетя Шура, немолодая женщина, потерявшая одного сына, недоносившая другого, утратившая мужа-алкоголика, который сгорел в им же подожженном по пьяни доме. Вопреки всему, тетя Шура сохранила редкостное жизнелюбие и щедрость. Люди небогатые, испытавшие настоящее горе, как правило, щедры. Еще работая в Доме Офицеров, тетя Шура заходила к нам на чай, неизменно принося с собой пару крутых яиц и бутербродов с маслом или с сыром. После того, как ее уволили, мы пару раз наведывались к ней в гости, в худо-бедно отстроенный домишко в поселке, и немножко помогали – чинили какую-нибудь малость или кололи дрова. Она нас неизменно угощала чаем и еще чем-нибудь, а однажды предложила настойки из корня жень-шеня на водке.

– Спасибо, – говорю, – тетя Шура. А просто водки без жень-шеня у вас нет?

– А чем тебе жень-шень не нравится?

– Слишком полезно для моего здоровья.

– Вот и пей, раз полезно. Давайте я вам по второй рюмочке для храбрости налью.

– А зачем нам храбриться?

– А вы не слыхали? Тигр-людоед объявился. Говорят, уже задрал кого-то. А вам чуть ли не на ночь глядя возвращаться. Может, у меня заночуете?

– Теть Шур, – говорит Дима, – если мы у вас заночуем, а нас хватятся... Лучше уж тигр-людоед, чем бешеный капитан Траханчук.

Словом, возвращаемся назад, выходим из поселка, идем к мосту через пустырь с редкими кустами. Вдруг из-за одного куста на нашем пути раздается рычание.

– Дима, – говорю, – ты по-прежнему предпочитаешь тигра Траханчуку?

– Н-наверное, – отвечает Дима. – С тигром я пока не знаком, а Трахана хорошо знаю.

– Тогда, – говорю, – иди ты вперед.

– Почему я?

– Ты плотнее. Если тигр меня сожрет, ему всё равно мало покажется. А если тебя – может, наестся. Хоть один в живых останется.

 

 

Тигра за кустом не оказалось. Вместо него мы обнаружили бродячую собаку, каких в поселке было немало.

– Дура, – говорит ей Дима.

Та посмотрела на него и неприязненно гавкнула.

– Она говорит – сам дурак, – перевел я.

– Сразу видно, что ты в инязе учился, – отвечает Дима. – Ладно, пошли.

– Постой, – говорю, – у тебя ничего нет, чтоб ей скормить?

– Есть, – отвечает Дима. – Один знакомый киевлянин-полиглот. Ты идешь или дашь ей из жалости себя сожрать?

 

 

Заместителя начпо подполковника Ромашова перевели в другую дивизию, а на его место прислали майора Тимошенко – по слухам, внучатого племянника знаменитого маршала. Майор оказался удивительно неприятным и въедливым типом. Однажды, когда мы ужинали, начпо с заместителем нагрянули к нам в художку. Мы поздоровались и пригласили их за стол.

– Спасибо, – отвечает начальник политотдела. – Вы ужинайте, мы уже поели.

– Владимир Иванович, – изумленно-зловеще говорит Тимошенко, – посмотрите, они же едят!

– Ну да. – соглашается начпо, – едят. Они, конечно, художники, но питаться им положено.

– Но они же ЗДЕСЬ едят!

– А где им есть? В ресторане?

Тимошенко, меж тем, продолжает рыскать по художке, открывает тумбочку и оттуда вываливается постельное белье.

– Владимир Иванович, – делает он очередное открытие, – они еще и спят тут!

– Слушай, майор, – поворачивается к нему начпо, – какое тебе дело до того, где они спят? Или ты хочешь пригласить их к себе домой и уступить свою спальню?

 

 

Начальник политотдела Владимир Иванович Кузьмович был высок ростом, седовлас, солиден, временами остроумен, хитер, честолюбив, но незлобив, взыскателен к офицерам и снисходителен к солдатам. Ни разу не повысил голос ни на нас, ни на своего водителя.

– Труд худлжников, по крайней мере, виден, – говорил он, – а вот чем занимается остальной политотдел – для меня самого загадка.

По должности ему полагались полковничьи погоны, которые он с нетерпением ожидал, поэтому зимой, когда немногие дивизионные полковники щеголяли папахами, он, жертвуя ушами, продолжал до самых заморозков ходить в фуражке, чтобы не надевать обычную офицерскую шапку.

К нам, повторюсь, относился весьма лояльно.

– Был у меня художник Паша, – говаривал он. – Тот был алкаш. Были Кайрат и Алик. Те – трудяги. А эти – блядуны.

Впрочем, обнаружив у нас однажды бражку, он добавил к «блядунам» «алкашей». Поймав меня за чтением английской книжки, присовокупил к этим титулам «диверсанта». Наконец, удостоил нас – с натяжкой – звания «трудяг». За свой язык я получил еще одно емкое определение. Словом, чем дольше мы служили, тем большим числом титулов обрастали.

– Был у меня художник Паша, – говорил теперь начпо. – Тот был алкаш. Были Кайрат и Алик. Те – трудяги. А эти – универсалы.

 

 

К середине осени стало холодать и гарнизон перешел на зимнюю форму одежды. Поскольку я обосновался в Доме Офицеров в мае, шинель моя осталась в части. Я отправился в родной дивизион за шинелью, поболтал с ребятами, потом заглянул в штабную комнату. В комнате сидел замполит майор Жижов.

– Ты? – удивился он. – Тебя что, из Дома Офицеров выперли?

– Нет, – отвечаю.

– Значит, терпят? Или ты характер смирил?

– Терпят. Стар я, чтоб меняться.

– Жаль. А то работы в дивизионе хватает. Видишь, два ведра водоэмульсионки для щитов стоят. Так зачем пришел?

– Просто так, в гости. Заодно и шинель свою прихватить, а то, знаете, холодно стало.

Жижов замялся.

– Понимаешь, – говорит, – нет твоей шинели. Сгорела.

– Со стыда? – спрашиваю.

– Откуда у нее стыд? Какой хозяин, такая и вещь. Пожар у вас в каптерке был. Ты только там у себя об этом не болтай, мы дело замяли.

– Что вы, товарищ майор, – говорю. – Вы же знаете, я не из болтливых.

– Ага, – кивает Жижов. – Ты не из болтливых. А я из Ханты-Мансийска. Словом, извини...

– Понятно, – говорю. – Пойду назад раздетым. Начальник политотдела, правда, расстроится. Это ж он меня сюда послал. «Ты зачем, – говорит, – Миша, в одном кителе ходишь? Простудишься. А работы много».

– Это что, шантаж? – подозрительно спрашивает Жижов. – Ты своего замполита шантажируешь?

– Интересно, – говорю. – Прийти в родной дивизион за собственной шинелью – значит шантажировать замполита?

– Ладно, – говорит Жижов, – пошли на склад.

Прапор на вещевом складе, несмотря на уговоры замполита, отказался выдавать мне шинель.

– Товарищ прапорщик, – говорю, – я ж не за просто так прошу.

– А за что? – оживился тот.

– Ведро водоэмульсионки. Я всё-таки художник из Дома Офицеров.

– Два ведра.

– Согласен. Только вы новенькую и по размеру подберите.

– Кого ты учишь, солдат.

Он подобрал мне новую с начесом шинель, в которой сразу стало тепло и уютно.

– Спасибо, – говорю. – Как влитая сидит.

– Сам вижу. Когда за ведрами приходить?

– Хоть сегодня. Только не в Дом Офицеров, а к товарищу майору, в артдивизион. Правда, товарищ майор?

Жижов мрачно глянул на меня и говорит:

– Правда.

Потом вздохнул и добавил:

– Пора на пенсию валить из этой гребанной армии.

 

 

В Доме Офицеров я приладил к новой шинели погоны, петлицы и шеврон, оделся и вышел на улицу покурить. В это время мимо идут начпо и его заместитель майор Тимошенко.

– Товрищ подполковник, товарищ майор – здравья желаю, – говорю.

– Привет, – отвечает начпо, собираясь идти дальше.

– Товарищ подполковник, – останавливает его заместитель. – Вы посмотрите, какая на нем шинель.

– Хорошая шинель, – говорит начпо. – Новая.

– Вот именно. Он же ее с молодого солдата снял!

– Что? – спрашиваю возмущенно.

– Ты мне не чтокай, боец.

– Да я в жизни молодых солдат не трогал!

– Ага, все вы не трогаете, только дисбат по всем по вам плачет.

– Ладно, – перебивает его начпо, – пошли, майор.

– А с этим как быть? – не унимается Тимошенко.

– Никак с ним не быть. Снял и снял. Мало ли что он с кого снимал... Я у них в художке поинтересней компанию видал, чем молодые солдаты.

 

 

К ноябрьским праздникам капитану Траханчуку присвоили звание майора. Первым его поздравил заместитель, майор Скляр.

– Витя, – говорит, – поздравляю. Поверишь – искренне и от всей души.

– Откуда такая доброжелательность? – удивляется Траханчук.

– Да, понимаешь, достало, что какой-то капитан меня во все щели имеет. От майора хоть не так обидно терпеть.

 

 

Является к нам в художку прапорщик Саня из типографии, одетый в гражданское.

– Привет, пацаны, – говорит. – Я попрощаться зашел.

– Только зашел и сразу прощаться? – удивляюсь.

– Да я насовсем прощаться.

– А что случилось?

– Увольняют меня из армии.

– За что?

– Я Тамарку избил. Прямо перед штабом дивизии. То есть, сначала напился, как следует, а потом избил. Не могу ж я  женщину в трезвом виде бить... Прикиньте, сижу как-то и думаю: Саня, во что ты вляпался? Тебе двадцать два, ей сорок и клейма ставить негде. На хрена она тебе? На хрена тебе эта армии и прапорщицкие погоны? Надо что-то делать. Ну, и сделал...

– Да, – говорит Дима, – молодец. А если б ты ее убил спьяну?

– Я свою меру знаю, – отвечает Саня. – Обнимемся, что ли, на прощанье?

Мы обнялись, Саня направился к выходу, на пороге остановился и повернулся к нам. По лицу видно, что хочет сказать что-то значительное.

– Вы вот что, – произносит, наконец, – если Томка кому нужна – берите. Пользуйтесь.

– Иди-ка ты на хер, Саня, – говорю.

– Ф-фух, – выдыхает Саня с облегчением. – Спасибо. С добрым напутствием можно и в дорогу. Счастливо!

 

 

Из полкового оркестра отобрали четырех ребят, чтобы те играли на дискотеках в Доме Офицеров. Иногда к ним присоединялся Дима, который до армии поигрывал на ритм-гитаре в какой-то питерской группе. Естественно, он считал себя докой в музыкальных вопросах в целом и ленинградском роке в частности. Однажды разговор у нас зашел о Гребенщикове и «Аквариуме».

– У них музыки толком нет, – авторитетно заявил Дима. – Одни тексты и то какие-то долбанутые. Типа, поэзия. Одним словом, говно. Тебе бы понравилось.

 

 

Среди ребят-оркестрантов, игравших на дискотеках, были два Олега, Серега и Дима, тезка моего напарника. Диме оставалось всего-ничего до дембеля, выглядел он спокойно и доброжелательно, разговаривал негромко. Тем оглушительней показалось известие: Дима с приятелем-дагестанцем по имени Эдик напились, угнали в поселке мотоцикл, затем решили добавить, ворвались в чью-то хату, потребовали самогону, полоснули хозяина ножом, а хозяйку изнасиловали. Диме и Эдику дали по восемь лет. Предварительно в зале Дома Офицеров устроили показательный суд. Эдик держался с каким-то напряженным отчаянием, Дима выглядел спокойно и отрешенно, словно не понимал, что происходит и с ним ли. Слово взял военный прокурор. Говорил он долго и пылко, а закончил свою речь так:

 – Посмотрите, посмотрите в глаза вашим боевым товарищам, сидящим в этом зале! Они мужественно и стойко преодолевают тяготы воинской службы, верно и самозабвенно отдают долг Родине! А ведь любой из них мог бы оказаться на вашем месте.

 

 

Буфетчицей в Доме Офицеров работала осетинка по имени Аза, незамужняя, лет двадцати пяти. Мы частенько сиживали в подсобке ее буфета, угощаясь чаем с пирожками, яйцами, сваренными «в мешочек», и сметаной. Однажды Дима говорит ей:

– Классно получается. В столовой компот с бромом, то есть потенция в минус. А у тебя сметана, то есть потенция в плюс.

– А что классного? – подумав, отвечает Аза. – Там минус, тут плюс. Получается, потенция ноль.

 

 

С нами Аза если флиртовала, то довольно своеобразно: то намекала на свою женскую неустроенность, то рассказывала о своих братьях-джигитах, которые жили в нашем же поселке. Как-то сидим в очередной раз у нее в подсобке, поедая прямо из сковородки жаренную с колбасой картошку. Аза щебечет, как пташка, затем говорит:

– Пойду вам сметанки принесу. Мужская сила! Вот братья мои сметану очень любят покушать и просто страшно какие сильные.

Когда она вышла, я спрашиваю у Димы:

– Слушай, как ты думаешь, чего она от нас хочет?

– Плнятно чего, – отвечает Дима. – Накормить, соблазнить и зарезать.

 

 

Однажды под вечер направились мы с Димой в мой полк: я – навестить своих друзей из дивизиона, он – к ребятам в типографию. Не знаю, как Дима, а я зашел довольно удачно: мой старшина Геворг Овсепян, пользуясь отсутствием офицеров, праздновал в каптерке день рождения. Родные передали ему с оказией посылку с фруктами, вином и парой бутылок коньяка.

– Извини, Геворг, – говорю, – я ж не знал... Получается, без подарка пришел.

– Пришел без подарка, уйдешь с подарком, – отвечает тот. – Я тебе сам подарок сделаю! Имею право на саой день рождения делать, что хочу.

Он взял с полки зеленую книжечку, надписал и протянул мне. На обложке значилось: «Этимология английского языка». Я перелистнул. На обратной стороне было написано: «Моему другу Мишу Юдовскому».

– Спасибо, Геворг, – говорю. – Не знаю, как насчет английского языка, а этимологию этой надписи я буду изучать долго и упорно.

 

 

Иду обратно в изрядно веселом настроении. Навстречу мне Аза.

– Миша! – говорит изумленно. – Ну, ты просто сумасшедший... Я тебя таким пьяным еще не видела.

– А каким пьяным ты меня видела? – интересуюсь.

– Ну, ты просто остроумный... Как ты в таком виде в Дом Офицеров пойдешь?

– Ножками, – отвечаю.

– А если упадешь?

– Тогда ножками и ручками.

– Ну, ты просто смешной... Идем ко мне, я тебя хоть чаем напою. Отоспишься.

– А пойдем! – зажигаюсь.

Тут на мое несчастье или счастье объявляется Дима.

– Что тут происходит? – говорит.

– Дима! – восклицаю, обнимая его. – Хренею от радости при виде тебя. Иди, дорогой, в Дом Офицеров. Если меня будут спрашивать, скажешь, что я отправил себя в однодневную командировку.

– Вы куда собрались? – спрашивает Дима у Азы.

– Ко мне, – невинно отвечает та.

Дима оттаскивает меня в сторонку и говорит:

– Ты совсем сдурел? Хочешь, чтоб ее братья тебя зарезали?

– При чем тут братья? – говорю. – Я не к ним иду, а к ней... Отстань.

– Не будь идиотом!

– А ты не завидуй.

– Пьяная скотина!

– Трезвая сволочь.

Мы обменивались комплиментами минут пять, так что Азе надоело слушать, как мы перебраниваемся, и она незаметно и, не попрощавшись, ушла.

– Добился своего, гад? – говорю. – Вспугнул горную серну?

– Ничего себе, – отвечает Дима. – Всё еще хуже, чем я предполагал. Я думал, ты всего лишь напился, а ты мозгами двинулся.

 

 

На обратном пути я втолковывал Диме, какая он гнида, а он пытался меня убедить, что спас мне жизнь. Гарнизон, к слову, был весь перерыт траншеями для кабеля, и в одну из них я свалился.

– Вот суки, – говорю. – Уже ямы на солдат копают. Хорошо хоть капканы пока не ставят.

Дима помог мне выбраться из траншеи.

– Сволочь, – говорю ему. – Ты зачем мою шапку спер?

– Чего? – не понимает Дима. – Какую шапку?

– Которую я на голове ношу. Я падал в траншею в шапке, а вытащил ты меня без шапки. Кроме нас двоих тут никого нет. Где моя шапка?

Диме, наверное, очень хотелось меня убить, но он полез в траншею и нашел мою шапку.

– На, – говорит, – еще раз уронишь – сам полезешь.

– Спорим, что нет? – отвечаю. – Давай попробуем?

– Слушай, – перебивает Дима, – у меня к тебе просьба: если, не дай Бог, встретим патруль, говорить с ними буду я, а ты молчи.

– Почему? – спрашиваю. – Думаешь, мне нечего им сказать?

– Наверняка есть и многое, – отвечает Дима. – Поэтому лучше молчи.

– Ты меня весь вечер гнобишь, – говорю обиженно. – К Азе не пустил, с людьми разговаривать не даешь... Я б тебя сам патрулю сдал, если б был таким же негодяем, как ты.

 

 

Мы какими-то переулками и дворами дошли до Дома Офицеров. В вестибюле нас поджидал старший лейтенант Ратушняк.

– Вы где шляетесь? – спрашивает. – Я вас целый вечер дожидаюсь... Екарный бабай! Миша, бляха, ты где так нарезался?

– Дима, – говорю, – это патруль?

– Нет, – отвечает Дима.

– Значит, можно ему кое-что сказать?

– Я тебе сейчас такое скажу, – говорит Ратушняк, – что у тебя уши опадут.

– Красиво, – говорю, – товарищ старший лейтенант. По-осеннему красиво. Я пошел.

– Куда?

– Писать стихи. Я, блядь, поэт или кто? И чтоб ни одна сука мне, извините за выражение, не мешала.

 

 

Как-то около полуночи в Доме Офицеров раздался крик и грохот. Мы с Димой, примчавшись на шум, стали свидетелями безобразной сцены: у двери в гримерку некрасивая жена майора Скляра колотила полуголого супруга по огромной спине и выкрикивала:

– Кобель! Скотина! У тебя жена, у тебя двое детей, а ты с этой блядью, с этой прошмандовкой...

– Вы так не кричите, вы так не разговаривайте, женщина, – огрызалась такая же неодетая Аза. – Как не стыдно вам...

– Эта шлюха меня еще стыдить будет! Ах ты ж...

Жена майора замахнулась, чтобы ударить Азу, но Скляр перехватил ее руку.

– Верочка, не надо.

– Пусти! – заорала та, принимаясь избивать мужа свободной рукой. – Пусти, говорю! Ой, люди! Убивают! Ой, он мне руку сломал!

– Вот видишь, Дима, – говорю тихо, – какая ты сволочь.

– Я? – изумился Дима. – Я-то тут при чем?

– А кто меня к Азе не пустил? Кто меня ее братьями пугал? Выходит, майору можно, а мне нет?

 

 

В декабре я познакомился с девятнадцатилетней Аней из Москвы, отец которой служил начальником штаба батальона в мотострелковом полку. Несколько раз она заглядывала к нам в художку, пару раз я, пользуясь отсутствием ее родителей, наведывался к ней домой. Московское происхождение, как она полагала, давало ей право на некоторое высокомерие, из-за чего мы постоянно ссорились. Возвращаюсь после одной из таких ссор в Дом Офицеров, внезапно меня окликает патруль. Тут я вспоминаю, что накануне постирал форму, и теперь на мне подменка, в которой ни военного билета, ни маршрутного листа. Ускоряю шаг.

– А ну стой, солдат! – кричит патрульный офицер. – Стой, говорю! Стрелять буду!

– Товарищ капитан, – говорит ему один из солдатов, – а давайте, правда, пальните. А то всё ходим, ходим... Скучно.

 

 

К Новому Году билетерша Дома Офицеров Леночка пообещала раздобыть нам бутылку водки. Поселок наш был «безъядерной» точкой, спиртное продавалось только в соседнем Приморском, куда Леночка время от времени ездила. На сей раз поездка оказалась неудачной и вместо водки она привезла бутылку румынского шампанского.

– Ладно, – говорю ей, – и на том спасибо. Напиток, по крайней мере, новогодний. С наступающим тебя.

Под полночь мы, запершись в художке, откупорили шампанское и разлили по пластиковым стаканам.

– Ну, – говорит Дима, – с Новым Годом. Живи сто лет и двести раком ползай.

– И тебе того же, – отвечаю.

Мы чокнулись и выпили.

– Вот блядь, – говорит Дима, морщась. – Как эти румыны Новый Год празднуют – не понимаю.

– Я где-то читал, – подхватываю, – что у них на Новый Год резко возрастает число убийств и самоубийств.

– Я бы лично парочку пришиб, – заявляет Дима.

– До Румынии далеко, – говорю. – Пошли Леночку убивать.

Мы вышли, оставив дверь в художку незапертой. В фойе играла музыка, танцевали офицеры с женами. Мы забыли о своих кровавых планах, потусовались со знакомыми музыкантами, даже поплясали. Возвращаемся – в художке нас дожидается майор Траханчук.

– С Новым Годом, товарищ майор, – говорим ему.

– Ага, и вас туда же. Миша, Дима, вы чего, первый год служите?

– А что? – спрашиваю.

– А то, что хотя бы дверь научились запирать, раз криминалом тут занимаетесь. Захожу, вижу – стаканы на столе. Я хлебнул – японский бог, шампанское! Не может быть, думаю. Хлебнул еще раз – точно, шампанское. Ни хрена себе, думаю, я шампанского достать не могу, а солдаты достали. Думаю: вздрючить их или нет? Ладно, думаю, не буду. Всё-таки Новый Год. Да и неудобно как-то, раз сам попользовался.... 

 

 

На Рождество к нам в художку неожиданно нагрянула Аня с двумя подругами. Я удивился, поскольку мы по-прежнему были в ссоре. Девушки поколядовали и, не дожидаясь подарков от бедных солдат, сами угостили нас конфетами и апельсинами.

– А знаете, мальчики, кто нам апельсины дал? – щебетала Аня, обращаясь при этом к одному Диме. – Ваш начальник политотдела. Завтра придет к вам, а вы ему: спасибо за апельсинчики, товарищ подполковник.

– Ага, – кивает Дима. – Заодно объясним ему, откуда они у нас взялись. Он нам тогда до самого дембеля колядовать будет.

– Дим, – говорит ему Аня, – давно хотела тебя спросить: ты бы мог мой портрет нарисовать?

– А чего я? – удивляется Дима. – У тебя, вроде, уже есть художник.

Аня косо глянула на меня и говорит:

– Да какой он художник? Он же из этого... всё время забываю название... из Киева. Откуда там художникам взяться? А у тебя, как-никак, ленинградская школа.

Дима глянул на меня. Я фыркнул и пожал плечами.

– Понимаешь, Анечка, – говорит Дима, – я, вообше-то, больше по шрифтам. Или буквы из пенопласта вырезать. А за портретом – это к киевлянину.

– Да, – говорит Аня, – не думала, что жлобство из Киева до Питера докатилось. Пойдемте, девочки. Не будем мешать творцам жрать апельсины.

 

 

Завхозом Дома Офицеров работала Галина Ивановна, крикливая и отчасти вульгарная женщина необъятной ширины. Мы не слишком любили ее, но иногда жалели, поскольку начальник Дома Офицеров майор Траханчук с каким-то изощренным садизмом регулярно доводил ее до слез. Галина Ивановна в таких случаях либо запиралась у себя в комнате, либо пряталась в женском туалете и рыдала там. После очередного нагоняя Галина Ивановна по привычке скрылась в дамской уборной. Вскоре после этого в художку к нам пожаловал эффектный, как всегда, лейтенант Гаврилов.

– Вы Галину Ивановну не видели? – поинтересовался он.

– Видели, – отвечаем.

– И где же она?

– Спряталась.

– Странно, – говорит лейтенант Гаврилов. – Очень странно. Где же могло спрятаться это хрупкое созданье?

 

 

Однажды Галина Ивановна забегает к нам в художку и, запинаясь и глотая слова, объясняет:

– Там Таня.... Таня там... Идемте, идемте... Быстрее, быстрее.

Мы, не став распрашивать, поспешили за ней. Галина Ивановна с удивительным для нее проворством выскочила из Дома Офицеров и засеменила в сторону реки. Речку почти целиком сковал лед с налипшими снежными островками. На одном из этих островков лежала замерзшая женщина – маленькая, худая, с посиневшим лицом.

– Таня, Таня! – по новой принимается причитать Галина Ивановна. – Это же подруга моя! Миша, Дима, она... она что?

– Она мертвая, – говорю. – Галина Ивановна, отойдите, пожалуйста. Дима, бери за ноги.

Мы перенесли маленькое тело, неожиданно оказавшееся очень тяжелым, к дивизионному КПП. Дежурный сержант вызвал милицию. По приезду милиции мы коротко дали показания и вернулись в Дом Офицеров, столкнувшись у входа со старшим лейтенантом Ратушняком.

– Разгуливаем? – поинтересовался тот. – Уже средь бела дня по бабам шляемся?

– Да, – отвечаю, – товарищ старший лейтенант. Что-то вроде того.

 

 

В конце января состоялся Пленум ЦК КПСС. Политотдел немедленно отозвался на это событие рядом мероприятий и наглядной агитацией. Пару дней и ночей кряду мы корпели над стендами. Дима прокомментировал это с чисто питерской изысканностью:

– Ну, не блядство ли? Старые козлы проводят пленумы, а молодые воины из-за них горбатятся.

 

 

В одну из ночей, когда мы малевали очередной стенд с решениями Январского Пленума, к нам в художку пожаловал пропагандист дивизии подполковник Сычев.

– Ребятки, – говорит, – есть одно внеплановое задание.

– Какое? – спрашивает Дима..

– Нужно сделать этикетку для баночки с красной икрой.

– Это как-то связано с Январским Пленумом? – интересуюсь.

– Это как-то связано со мной, – поясняет Сычев, – и с нашими добрыми отношениями.

– Товарищ подполковник, – говорю нервно от недосыпа, – мы нарисуем, но позже, когда эту бодягу закончим.

– Миша, мне нужно сейчас. Ты в курсе, что приказы начальников и командиров выполняются четко и без обсуждений?

– А вы в курсе, – отвечаю запальчиво, – что приказ вышестоящего отменяет приказ нижестоящего? Или нам эту этикетку на стенд с Пленумом присобачить?

Сычев глянул на меня исподлобья и произнес спокойно и даже мягко:

– Миша, не удивляй меня. Полтора года отслужил, пора бы поумнеть. Ты мог бы выразить свое отношение ко мне и к моей просьбе взглядом, не произнося этой пламенной речи при твоем коллеге. Ты мог бы даже послать меня куда подальше, но мысленно. Я бы всё отлично понял. Но тебе обязательно нужно высказаться вслух. Если ты такой любитель поговорить, я, когда все мероприятия закончатся, с удовольствием прогуляюсь с тобой в одно интересное место и по дороге мы многое обсудим. Надеюсь, тебе не нужно объяснять, что под интересным местом я подразумеваю гауптвахту.

 

 

Будучи по-своему честным человеком, подполковнмик Сычев сдержал свое слово: когда начпо в очередной раз уехал в соседнее Краскино, он явился за мной и коротко бросил:

– Собирайся. Пойдем гулять.

Я накинул шинель. По дороге на гауптвахту Сычев говорит мне:

– Не знаю, что ты обо мне думаешь, и не очень этим интересуюсь. Но на всякий случай сообщаю: этикетка для икры нужна была не мне, а моему приятелю, директору рыбзавода.

– У вас хорошие друзья, товарищ подполковник, – замечаю.

– Не жалуюсь, – соглашается Сычев. – А ты снова говоришь лишнее. И дело уже не в самих словах, а в интонации. Надеюсь, ночь в специальной гостинице без удобств пойдет тебе на пользу. Я бы с удовольствием дал тебе неделю отдыха, но завтра приезжает начальник политотдела.  Утром приду за тобою.

Наутро он и в самом деле явился за мной и освободил с гауптвахты

– Ну, как ощущения? – поинтересовался он.

– Бесподобно, товарищ подполковник, – отвечаю. – В последний раз я так радовался, когда папа приходил забирать меня из детского сада.

– Понятно, – говорит Сычев. – Выводы не сделаны. Придется к ночевке в гостинице добавить небольшой отпуск.

 

 

Не знаю, каким образом, но «отпуск» пропагандист мне устроил – во второй половине февраля я на несколько дней выехал на учения со своим дивизионом.

– Каким местом они у себя в политотделе думают? – покачал при виде меня головою мой комдив подполковник Найчук.. – Ты извини, но на кой хрен ты мне сдался? Куда прикажешь тебя пристроить?

– Ну, что вы, товарищ подполковник, – отвечаю. – Как я могу вам приказывать?

– Опять же, – продолжает Найчук, – как с тобой обращаться? Ты ж теперь важная птица, со всем политотделом ручкаешься.

– Вот и дошел до ручки, – говорю. – Товарищ подполковник, у нас же с вами всё нормально было, когда я служил в дивизионе. Что изменилось-то?

– Ладно, – говорит Найчук. – У тебя есть командир батареи, старшина, пускай они тебя пристраивают куда хотят. Ты после учений назад в Дом Офицеров?

– Понятия не имею, – отвечаю. – Мне как-то всё равно.

– Раз тебе всё равно, то и мне всё равно. – Найчук вдруг хохотнул. – Эх, жаль начштаба твой любимый сейчас в госпитале с аппендицитом..Когда я ему скажу, что ты в его отсутствие ездил с нами на учения, он, бляха, по новой сляжет. С горячкой.

 

 

На учениях мне и в самом деле было нечем заняться. Большую часть времени я сидел в палатке с моим старшиной Геворгом Овсепяном. Мы с ним лениво болтали и попивали чай.

– Слушай, – говорит он, – давай, пока мы тут на ученьях отдыхаем, ты меня хоть чуть-чуть английскому подучишь. А то я всё забыл.

– Идет, – говорю. – Уот из ёр нейм?

– Геворг май нейм, – отвечает старшина. – Это я еще помню. Чего посложней спрашивай.

– Ар ю э бой ор э гёрл? – продолжаю.

Геворг посмотрел на меня с достоинством и отвечает:

– Ноу.

– Что «ноу»?

– И бой ноу, и гёрл ноу. Ай эм э мэн.

 

 

Курю около палатки нашей батареи. В это время мимо проходят дивизионный пропагандист подполковник Сычев и новый пропагандист нашего полка майор Талисман, знакомый мне еще как замполит танкового батальона, где я и Дима оформляли ленкомнаты. 

– Миша! – удивляется он, узнав меня. – Привет, тезка! Ты как тут оказался?

– Язык до Киева довел, – отвечает вместо меня подполковник Сычев.

– Я, вообще-то, киевлянин, товарищ подполковник, – говорю. – Так что для меня это не скрытая угроза, а открытое поощрение.

– Вот видишь, – поворачивается Сычев к Талисману. – Горбатого хоть могила исправит, а этот сам могилу всгорбит. Миша, у меня к тебе просьба. Когда он, надеюсь, продолжит службу в полку – никаких клубов, никаких оформлений, никакого панибратства...

– И никакой икры на завтрак, – заканчиваю за него.

 

 

По дороге с учений разбиваем лагерь на опушке леса, ставим палатки, устанавливаем походные печки. Мой командир батареи капитан Саенко подходит ко мне и говорит:

– Миш, не в службу, а в дружбу – потопи эту ночь в моей палатке, пока я сплю.

– Конечно, товарищ капитан, – отвечаю

Капитан прилег на походную кровать, я разместился у печки. Сначала мы разговаривали, потом он заснул. Я продолжаю сидеть у печки, подкидывая дрова и глядя на огонь. На душе почему-то очень спокойно и очень хорошо. Часа в три ночи капитан вдруг просыпается.

– Ну что, – говорит, – спать хочется?

– Нет, – отвечаю, – не очень.

– А должно хотеться. У тебя молодой, здоровый организм, ему бессонница по уставу не полагается. Ложись и спи. Моя очередь тебе топить.

 

 

На следующее утро после того, как мы вернулись с учений, в казарме раздается телефонный звонок. Дневальный-якут рапортует в трубку, затем говорит:

– Юдовский? Никак нет. У нас нет такой солдат.

– Это тебя нет, – обрывает его дежурный, отбирая трубку. – Дежурный по дивизиону сержант Молчанов... Есть. Так точно. Передам.

Затем кладет трубку и говорит мне:

– Слышь, Миха, требуют, чтоб ты немедленно шел в Дом Офицеров.

– Передай им, – отвечаю, – чтоб они шли еще дальше.

– Миха, а чего ты на меня наезжаешь? – обижается Молчанов. – Мое дело передать.

– Ладно, – говорю. – Извини. Геворга не видел?

– В каптерке.

Захожу в каптерку.

– Геворг, – говорю, – меня снова в Дом Офицеров зовут.

– Чего не радуешься? – спрашивает тот.

– А чему радоваться? – пожимаю плечами.

– В дивизионе лучше?

– Не знаю, – говорю. – Я бы лучше всего еще раз на учения съездил. Природа, чай в палатке, огонь в печке... Так бы все оставшиеся месяцы и провел.

– Понятно, – говорит Геворг. – Это у тебя преддембельский синдром. Скоро по армии скучать начнешь.

– Сплюнь, – говорю.

– Могу сплюнуть. А ты, если хочешь, оставайся. Запишу тебя в наряд по кухне.

– Понятно, – говорю. – Убедил. Я пошел. А то ты со своим армянским юмором еще и вправду будущего дембеля в наряд по кухне поставишь.

 

 

Возвращаюсь в Дом Офицеров, где ведутся спешные приготовления к 23-му февраля. «Понятно, – думаю, – зачем я так срочно понадобился». Захожу в художку, где Дима корпит над огромным изображением Ордена Отечественной Войны.

– Привет, – говорю.

– О! Привет, – отвечает он, улыбаясь. – А я думал, тебя уже насовсем сослали.

– Сослали бы, – киваю, – если б я не был им больше нужен, чем они мне.

– А что ты мне это рассказываешь? Ты это им скажи.

– Скажу, не волнуйся.

– Я и не волнуюсь. Миш, ты бы кончал залупаться по поводу и без повода. Особенно с Сычевым. Или тебе неохота спокойно до дембеля дожить?

– Не то, чтоб неохота, – отвечаю, – а просто гнусно как-то. Ладно, угомонюсь. Пойдем покурим и примемся за дело.

– Другой разговор, – обрадовался Дима.

Мы направились в туалет и столкнулись по дороге с подполковником Сычевым.

– Ага, – говорит он, разглядывая меня. – Уже здесь?

– Так точно, – отвечаю спокойно.

– И куда идем?

– Курить.

– Вредная привычка. С вредными привычками нужно бороться. Заметь, Миша, я имею в виду не только курение.

– Я понимаю.

– Рад это слышать. То есть, ты осознал наконец, что спорить с начальством – крайне вредная привычка?

– Не совсем так, – говорю. – Курить, может быть, вредная привычка. А спорить с начальством – бесполезная.

 

 

Если не на учениях, то на полигоне мне довелось побывать довольно скоро – начальник политотдела привез нас туда оформлять стенды на стрельбище. Приезжаем, пятнами лежит снег, жестяные щиты гнутся под порывами ветра. Начпо говорит, что вернется за нами часа через четыре и отбывает на своем УАЗике, а мы принимаемся за работу. На первом щите кое-как изображаем доблестного советского воина с автоматом, на которого надвигается черная гидра империализма. Гидра получилась зловещей и внушительной, а вот солдат напоминал персонажей Модильяни.

– По-моему, – говорит Дима, глядя на наше творение, – он чего-то испугался.

– А ты бы не испугался на его месте? – отвечаю.

– Какой-то он у нас худенький и жалкий получился, – продолжает Дима.

– Наверное, первый год служит, – объясняю. – Холодно, давай дальше рисовать.

Мы продолжили. Наконец, приезжает начальник политотдела и принимается разглядывать нашу галерею, начиная с воина и гидры.

– Ой, мамочка, – говорит начпо. Затем качает головой и добавляет: – Сожрет она его. Как пить дать сожрет... Чтоб ваши матери вас такими рожали.

 

 

В марте в гарнизонной столовой игралась комсомольская свадьба – молодой перспективный старлей из артполка женился на дочери кого-то из шишек в штабе дивизии. Свадьбу – в духе времени – сделали безалкогольной. То есть, никаких бутылок на столе не было, спиртное разливали из супниц по суповым чашкам. Никогда в жизни я не видел столько пьяных, как после этой безалкогольной свадьбы.

– Охренеть, – высказался по этому поводу начальник политотдела.. – Семнадцать километров до Кореи, двадцать пять до Китая, а тут еще полгарнизона своих окосело.

 

 

Одним из самых посещаемых мест в Доме Офицеров была бильярдная. Мы, хоть и были простыми солдатами, почти все вечера проводили там и со временем недурно поднаторели в этом деле. Однажды в бильярдной появляется мой начальник штаба дивизиона, замечает меня и удивленно поднимает бровь.

– Ого, – говорит. – Какая встреча. А ты здесь недурно устроился – шары катаешь.

– Да какое-то там катаю, – отвечаю. – Так, балуюсь...

– Может, сыграем партейку? – предлагает начштаба.

– Да я, вобщем-то, играть толком не умею, – говорю.

– Ничего, я научу. Расставляй шары.

Я выстроил пирамиду, начштаба разбил. Один шар отскочил прямо в лузу.

– Видал? – говорит начштаба.

– Виртуозно, – киваю.

– То-то. Смотри и учись.

После второго его удара шар ударился о борт.

– Твоя очередь, – говорит начштаба. – Несильно подрезай шар, другой сам закатится.

– Ага, – говорю и загоняю шар в лузу.

– Молодец, – несколько удивленно говорит начштаба. – А теперь забивай свояка вон от того шара...

Словом, партию я выиграл со счетом 8:1.

– Боец, – говорит начштаба, – по-моему, ты меня обманул, что играть не умеешь.

– Что вы, товарищ майор, – отвечаю невинно. – Когда это я вас обманывал. Просто вы так хорошо всё объясняете...

– Давай-ка сыграем вторую, – говорит начштаба. – Теперь сам будешь играть, без подсказок. Разбивай.

Я вдруг ощутил такое вдохновение, которого еще никогда не испытывал – ни рисуя, ни сочиняя. Ни разу не дав майору ударить, я выиграл 8:0.

– Ну, ты даешь, боец, – говорит начштаба. – Хоть бы разок позволил любимому начальнику по шару стукнуть.

– Вы же сказали, чтоб я сам играл, – отвечаю. – Я всего лишь выполнил приказ.

– А ты не изменился, – говорит начштаба. – Не выполняешь приказ – хочется тебя покалечить. Выполняешь в точности – хочется тебя убить. Ты бы хоть не сиял так, словно чемпионат мира выиграл.

– Что вы, товарищ майор, – говорю, – какой там чемптонат мира. У меня сейчас такое чувство, будто я знамя над рейхстагом водрузил.

 

 

Другим популярным местом в Доме Офицеров был, естественно, кинозал. За второй год службы я пересмотрел кучу фильмов – от довольно неплохих до полнейшей ерунды. Однажды сидим с Димой на балконе кинотеатра, смотрим «Мы из джаза». Внезапно над нами склоняется фигура начальника политотдела.

– Недурно проводите время, – замечает начпо.

– Так ведь еще Ленин сказал, – говорю, – что важнейшим из искусств для нас является кино.

– Он это лично вам сказал? – интересуется начпо.

– Никак нет.

– Слава Богу, – говорит начпо. – А то уж я хотел было передать ему через вас свой ответ.

 

 

Начальник Дома Офицеров однажды вызывает нас к себе и говорит:

– Миша, Дима, вам известно, что в кинозале кто-то постоянно отрезает бархат от штор?

– Никак нет, – отвечаем, – неизвестно.

– Ну, так я вам об этом сообщаю. Думаете, я не знаю, что вы регулярно проводите на киносеансы своих друзей? Небось, на дембельские альбомы себе режут.

– У нас, – говорю, – культурные друзья. Они такими вещами не занимаются. Может, это крысы шторы портят?

– Ага, – отвечает Траханчук, – охренительно умные крысы в Доме Офицеров завелись. Ножницами орудуют. Короче, еще одна такая крыса напокостит, я вас лично крысиным ядом накормлю.

 

 

В конце марта речка, протекавшая неподалеку, разлилась, поднялись грунтовые воды и подвал Дома Офицеров затопило. Мы в срочном порядке принялись эвакуировать оттуда щиты и прочее имущество. Вода стояла по колено, и меня вдруг так скрутило, что я согнулся пополам и не мог разогнуться. Начальник Дома Офицеров велел отвести меня в госпиталь.

Дима и фотограф Миша, подхватив меня с обеих сторон, повели меня по назначению. Тут навстречу нам идет комендант гарнизона капитан Кошкенов. Останавливает нас и спрашивает:

– Ну, и куда вы ведете его в этой интересной позе?

– В госпиталь, – отвечает Дима.

– Зря, – говорит Кошкенов. – Отвели бы лучше на губу. Он уже принял правильное положение, чтоб его там употребили.

 

 

Я не хотел идти к врачам и попросил ребят доставить меня к моему другу-фельдшеру Роме Жангаряну.

– Редко в гости заходишь, – попенял мне Рома. – А если заходишь, то весь какой-то скрюченный. Ты что, не рад меня видеть?

 

 

Однажды вечером начальник Дома Офицеров заходит к нам в художку, распахивает окно и кому-то командует:

– Давай!

В окне обрисовывается майор Скляр, который передает начальнику здоровенный мешок, затем влезает в окно сам, и они оттаскивают мешок в угол комнаты около двери.

– Миша, Дима, тут дрожжи, пусть они у вас постоят, – говорит майор Траханчук.

– Спасибо, – отвечаем.

– Я вам дам спасибо! – заявляет Траханчук. – Чтоб к мешку не прикасались.

Тут в окне появляется зловеще ухмыляющееся лицо начальника политотдела.

– Вечер добрый, – говорит лицо. – Что это вы тут такое интересное таскаете?

– Это... эээ.... это комбикорм, – товарищ подполковник, – отвечает майор Скляр.

– Комбикорм... Я вам покажу комбикорм, – говорит начпо. – Вы у меня этого комбикорма в сухом виде накушаетесь, пока вас в хряков не раздует. И нашли же, где мешок оставлять – у художников!

– А что, товарищ подполковник? – спрашивает Траханчук.

– А ничего, товарищ майор. Вы лошадей цыганам на хранение сдавать не пробовали?

 

 

Мешок, когда его передавали через окно, в одном месте слегка порвался.

– Вот, – говорю, – товарищ майор, – смотрите. Тут порвано. Это чтоб вы не говорили, будто мы его надрезали.

– Понятно, – отвечает Траханчук. – Аккуратно зашейте.

И уходит.

– Как приятно, – говорит Дима, – каждый вечер исполнять приказ начальства. Сперва аккуратно распарывать мешок, потом аккуратно зашивать.

 

 

Двое солдат из моего полка отравились одеколоном «Сирень», оприходовав семь флаконов. К счастью, отравились они не на смерть, но резонанс вышел громким. В штаб дивизии вызвали моего полкового командира подполковника Одинцова по прозвищу Говорящая Лошадь и замполита майора Филиппова. Я как раз находился в кабинете начальника политотдела, который разъяснял очередное задание – украсить аллею от КПП до штаба дивизии щитами с изображениями и цитатами на военно-политическую тематику. Тут в кабинет заходят Одинцов и Филиппов. Начпо принимается орать на них, поливать матом, так что мне становится неловко – всё-таки они офицеры моего полка и когда их так, мягко говоря, распекают в присутствии их же солдата, чувствовать себя должны вдвойне погано. Начпо, меж тем, поворачивается ко мне и говорит:

– Миша, ты иди взгляни на стелы, прикинь порядок чередования.

Затем снова поворачивается к Одинцову с Филипповым и заключает:

– С тобой, Говорящая Лошадь, пусть командир дивизии лично разбирается. А тебя, гребанный майор, я вообще убью нахер.

 

 

Разглядываю еще пустеюшие стелы, прикидывая, что, где и как, из штаба возвращаются Одинцов и Филиппов. После всего, чему я стал невольным свидетелем, мне меньше всего хочется встречаться с ними взглядом, но укрыться, к сожалению, негде. Филиппов сам окликает меня:

– Что, Миша, небось, в политотделе тебя уже на руках носят?

– Так точно, – отвечаю, – носят. По четным дням начпо, по нечетным его заместитель.

– Смотри, боец, сам ходить не разучись, – мрачно замечает Одинцов. – Если они тебя вдруг пошлют на три веселых буквы, своим ходом придется добираться.

 

 

В конце марта вышел приказ министра обороны об увольнении и призыве и мы стали дембелями. В связи с этим начпо поставил перед нами сразу две задачи: оформить кафе Дома Офицеров в качестве дембельского аккорда и найти себе замену. Кафе должно было называться «Алые погоны», но мне это показалось скучным и я переименовал его на эскизах в «Алые паруса».

– Неплохо, – заметил начальник политотдела, просматривая эскизы. – Я бы даже сказал, красиво. Только откуда взялись паруса вместо погон? У нас всё-таки мотострелковая дивизия, а не корабельная эскадра.

– Ой, – говорю в притворном ужасе, – извините, Владимир Иванович, неправильно прочел. Зато смотрите: витражи с рыбками и водорослями над буфетной стойкой, зодиак на потолке, морской пейзаж во всю стену, на окнах борта лодок вместо карнизов и сети вместо занавесок...

– Можешь мне ничего не объяснять, – обрывает меня начпо. –. Я за этот год и так понял, что ты хулиган и исключительно ловкий прохвост. Пусть будут «Алые паруса».

 

 

Замену в основном искал я, а Дима нахально шланговал. Первого художника я отыскал в ремонтной роте. Звали его Юра Лисицын, родом он был из Днепропетровска.

– Не хочу обнадеживать, – говорю, – но шансы у тебя неплохие. Начпо тоже родом с Украины. Правда, с Западной.

Вернувшись в Дом Офицеров, докладываю начальнику политотдела:

– Товарищ подполковник, я замену нашел.

– Национальность? – требует начпо.

– Украинец, – говорю.

– Фамилия! – восклицает начпо.

– Лисицын.

– Какой же это украинец, – разочарованно заявляет начпо. – Это какой-то китаец. Ли Си Цын.

 

 

Второго кандидата начальник политотдела также отверг. Это был очень славный парнишка по имени Алишер, родом из Узбекистана.

– Узбека не возьму, – заявил начпо, одержимый, видимо, капризами весеннего настроения. – Пусть в повара идет.

– Владимир Иванович, – говорю, – вы бы на него посмотрели. Какой он повар? Интеллигентный мальчик, умное, одухотворенное лицо...

– Если одухотворенное, значит, бухает. А умного лица мне больше не надо – я уже твоим сыт по горло.

– Но ведь были же у вас художники-казахи?

– Вот именно, – говорит начпо. – Ты видел, как они Маркса с Лениным изобразили?

– Хорошо изобразили, – говорю. – Очень похоже.

– Может, и похоже, – заявляет начпо, – но зачем же из вождей пролетариата двух казахов делать? Их бы перерисовать надо, а в кого их перерисует твой протеже? В двух узбеков?

 

 

В апреле в наш гарнизон пожаловал сам командующий округом генерал армии Язов, будущий министр обороны. Гарнизон охватила нездоровая суета, высшие и нижние чины в парадной форме начали стекаться в Дом Офицеров. Среди них мы узнали нашего старого знакомого майора Пунделя, замполита ОБМО.

– Здравствуйте, товарищ майор, – говорим. – А что, Язов уже прилетел?

– Прилетел, – неприязненно отвечает Пундель. – И сразу в столовую пошел. Жрать захотел, пес помойный. В вертолете, небось, корзину бутербродов умял, сейчас в столовой догонится, а в обеденное время будет шастать по гарнизону и говорить: вот, мол, все офицеры харчеваться ушли, один я без обеда работаю.

 

 

Язов должен был выступать в зале Дома Офицеров. Мы установили трибуну и микрофон, подключив его к динамикам и усилителю, но тот почему-то барахлил. Нашли новый микрофон. Зал начал понемногу заполняться офицерами. Дима стоял за трибуной, я, в углублении перед сценой, крутил ручки усилка.

– Нормально? – спрашиваю.

– Чуть уменьшь.

– Угу... А сейчас?

В ответ последовала тишина. Поднимаю голову – Дима куда-то исчез, на его месте возвышается командующий округом. Наши взгляды, как говорится, встретились.

– А что здесь делают солдаты? – удивленно спрашивает Язов, обращаясь не ко мне, а ко всему залу. – Пусть солдаты идут... – И уточнил куда.

«Так, – думаю, – одна ответная реплика – и два года твоей службы закончатся быстрым и печальным образом».

Сжав зубы, иду через зал к выходу. Добредя до задних рядов, где сидели офицеры гарнизона рангом пониже, роняю вполголоса:

– А чего мне туда ходить, товарищ генерал? Всё равно мы там вдвоем не поместимся.

Какой-то капитан тихонечко прыснул. Я вышел из зала.

 

 

После совещания отыскивает меня старший лейтенант Ратушняк.

– Что, – спрашивает с довольным видом, – послал тебя Язов на хер?

– Все там будем, – отвечаю мрачно. – Он, между прочим, не меня, а всех солдат на хер послал. Если, не дай Бог, что случится, придется ему без них воевать.

 

 

Наш дембельский аккорд, меж тем, продвигался. Начпо стал приводить в кафе коллег из штаба и хвастать нашей работой. Однажды он пришел в сопровождении командира дивизии полковника Романенко.

– Красиво, – заметил тот. – Очень впечатляет, Владимир Иванович. А почему «Алые паруса»? Мы ведь мотострелки, а не морфлот.

– Об этом, Николай Викторович, лучше у художников спросить, – отвечает начпо. – Лично я с ними уже опасаюсь спорить.

Комдив выжидательно глянул на нас.

– Понимаете, товарищ полковник, – говорю, – если б мы морфлотом были, корабельная темптика не подошла бы. Море для моряков не отдых, а работа. А у нас наоборот. Публика в основном сухопутные офицеры. Пусть хоть в кафешке от мотострелковой атрибутики отдохнут.

– Борзо, но разумно, – говорит комдив. – Дембеля?

– Ага, – отвечаю. – То есть, так точно.

– Советую вот этого, – комдив кивнул на меня, – отправить первым. Пока он не объяснил нам, почему в петлицах нужно носить гладиолусы, а по плацу передвигаться балетным шагом. С него, как я погляжу, станется.

 

 

Наконец-то мне удалось найти замену – паренька из Новосибирска по имени Вадик, который служил во втором батальоне моего полка. Начпо то ли устал привередничать, то ли Вадик ему приглянулся.

– Мужики, с меня простава, – пообещал Вадик.

– И чем ты собираешься проставляться? – говорю. – Пряниками и соком?

– Обижаете. Хотите, достану дрожжи и сахар на бражку?

– Вадик, – говорю, – если б ты был Дедом Морозом, ты бы детям кондитеров приносил пирожные, а детям шахтеров уголь. У нас в художке полный мешок дрожжей стоит.

Вадик глянул на нас растерянно и говорит:

– Может, вам сахару принести?

 

 

К нам в художку приходила куча всякого народу – и военных, и гражданских. Зачастил и шестнадцатилетний сын майора Пунделя Серега с приятелями. Рот у него не закрывался, болтал он про то, что нужно и что не нужно. Похвастал, что у его отца имеется тайный склад, где хранятся листы оргстекла, ДСП, а также три бочонка клея ПВА. После его ухода я говорю Диме:

– Какой хороший мальчик.

– Чем это он такой хороший? – спрашивает Дима.

– Тем, что он, кажется, объяснил нам, где мы раздобудем парадки на дембель.

 

 

Когда мы, встретив Пунделя-старшего, намекнули насчет парадок, он покачал головой и заметил:

– Ребятки, я всегда знал, что у вас борзометр зашкаливает, но на этот раз у вас стрелка пограничный штырек снесла. С какого хрена сорвавшись я вам должен парадки доставать?

– Ну, вы же всё можете достать, – говорит Дима. – Вон у вас и ДСП, и оргстекло, и три бочонка ПВА...

Пундкль переменился в лице и говорит:

– Какая гнида насвистела?

– Родина, – отвечаю, – своих агентов не выдает.

Майор зыркнул на нас мрачно и спрашивает:

– Какой размер?

– Ладно, – говорю, – товарищ майор, мы пошутили. Вы же не думаете, что мы стали бы вас кому-то закладывать.

– Какой размер? – повторяет Пундель.

– Так вы нам достанете парадки?

– Ну, я же с вами тогда за ленкомнаты не рассчитался, сам шампанское выпил. Ну? Мне в третий раз насчет размера спрашивать?

 

 

Кафе уже было почти готово, когда у меня вдруг вздулись все пальцы от нитрокраски, которая, видимо, проникла под кожу. Я бросился в госпиталь к Роме Жангаряну.

– Рома, – говорю, – спасай. Дембель под угрозой.

Рома глянул на мои пальцы и хихикнул.

– Ты чего, – говорю, – хихикаешь, сволочь?

– Ты, – отвечает Рома, – похож на надувного человечка из мультика. Не бойся, не весь похож. Только руки похожи.

– Спасибо, – говорю.

– Пожалуйста, дорогой. Это я чтоб ты от злости боль не так чувствовал. Сейчас резать буду. Может, тебе спирту дать глотнуть?

– Потом, – говорю. – Когда дорежешь.

Рома на удивление искусно вскрыл все опухоли ножницами, затем обмотал мне пальцы бинтами.

– Не больно? – спрашивает.

– Не больно, – говорю. – Спасибо тебе.

– Не за что. Так будешь спирт?

– Буду. Только водой разбавь, а то он горло жжет.

Рома посмотрел на мои забинтованные пальцы, снова хихикнул и говорит:

– А ты неженка.

 

 

Наконец, мы закончили оформление кафе.

– Молодцы, – говорит начпо. – Сделано на пятерку с минусом.

– А за что минус? – спрашиваю.

– Минус, – поясняет начпо, – это ваши дни до дембеля. Чтобы вы за это время с безделья ничего такого не натворили. Так что он с каждым днем будет сокращаться, а когда вы уедете, останется одна пятерка.

Мы решили не откладывать с тем, чтоб чего-нибудь натворить, и отметили окончание работ бражкой. Когда, как нам казалось, мы уже были хороши, Дима вдруг спрашивает:

– Миш, а ты чё после армии делать будешь?

– Бороться со всем миром за мир во всем мире, – отвечаю.

– Нифигасе, – говорит Дима. – Кажется, мы мало выпили. А то б ты такую фразу не выговорил.

 

 

Майским утром курю возле Дома Офицеров. Мимо проходит начальник политотдела, с усмешкой глядит на меня и роняет:

– Странно. Очень странно. Неужели на дембель совсем не хочется?

– Почему же, – отвечаю. – Хочется, товарищ подполковник.

– А чего не едешь?

– Жду, пока лошадь подкуют.

– Молодец. Тогда дождись лошади и скачи на ней в строевую часть своего полка. Твоя партия отбывает сегодня в восемь вечера.

– Вы серьезно? – спрашиваю.

– А я что, на шутника похож? Я с тобой конкурировать не собираюсь.

– Товарищ подполковник, – говорю с упреком, – что ж вы мне вчера не сказали? Я бы...

– Я знаю, что ты бы. Ты бы отвальную в Доме Офицеров устроил. Мне это надо? Мне это не надо. И тебе, кстати, тоже. Так что скажи спасибо, что едешь на дембель свежий и бодрый, а не с похмелья.

 

 

Я быстро сходил в строевую часть, оформил документы, затем направился в штаб дивизии, попрощался с начпо. Спускаюсь вниз, сталкиваюсь с подполковником Сычевым.

– Тебя можно поздравить? – говорит он.

– Можно, – отвечаю.

– Тогда поздравляю. Будь добр, зайди ко мне на пару минут.

Мы зашли к нему.

– Чаю хочешь? – спрашивает Сычев.

– Не откажусь.

Он вскипятил чайник и разлил чай по стаканам.

– Послушай, – говорит, – я, честно говоря, всегда неплохо к тебе относился. Как бы это странно ни прозвучало. Не хочется выглядеть мудрым наставником, но мой тебе совет: не стоит всегда плыть против течения. Увлечешься и не заметишь, как проплывешь мимо нужного места.

– Спасибо, товарищ подполковник, – отвечаю. – Я особенно не плыву против течения. И по течению тоже не плыву. Я даже не плыву туда, куда мне нужно. Я, наверное, плыву туда, куда мне весело плыть.

 

 

Возвращаюсь в художку, где сидят Дима, Вадик и Димин земляк Андрюха, новый водитель начальника политотдела..

– Господа, – говорю, – у меня для вас приятное известие: очень скоро вы не увидите рядом с собой моей гнусной физиономии.

– На дембель, что ли, уходишь?

– Ухожу.

– И когда?

– Сегодня. Начпо сказал.

– Ничего себе, – говорит Дима. – А я?

– А ты, – отвечаю, – слишком хорошо служил. Тебя на третий год оставляют.

– Я бы и четыре прослужил, – заявляет Дима, – если б знал, что тебя на пять оставят.

«Странно, – думаю, – вроде и дембель сегодня, и шутят все, а на душе почему-то грустно».

Оказалось, что я произнес эти мысли вслух, потому что Дима тут же на них отреагировал:

– У тебя не грустно, у тебя паскудно должно быть на душе, потому что ты, гад, отвальную зажал.

 

 

Часов в пять вечера я переоделся в парадку, попрощался с начальством и другими работниками Дома Офицеров, вернулся к ребятам и говорю:

– Ну всё. Пора. Мне еще нужно в несеолько мест забежать попрощаться.

Мы обнялись, они говорят:

– Неужели просто так уйдешь?

– Нет, – говорю, – просто так не уйду.

И вместо того, чтобы направиться к выходу из Дома Офицеров, открываю окно художки и вылезаю на улицу через него.

– Всё, – говорю, – вот теперь – пока. Не плывите, куда вам нужно, плывите, куда вам весело плыть.

 

 

Из части наша дембельская партия доехала на автобусе до Артема, переночевала в палатках, наутро вылетела в Братск, а из Братска в Ташкент. По дороге я познакомился с Серегой, пареньком из Запорожья, который также служил в моем полку. Мы устроились рядом в плацкартном вагоне поезда Ташкент-Москва. Тут в вагон завалила шумная ватага «афганцев» в тельняшках и голубых беретах. Двое из них – темноволосый крепыш и рыжий с нахальной физиономией – подкатили к нам.

– Ну чё, братва, даешь по рублю отслужившим воинам-интернационалистам? – заявляет рыжий.

– Отвали, – говорю.

– Ни хрена себе расклад! – удивляется рыжий. – Мы за них в Афгане кровь проливали, а когда возвращаемся, нам вместо спасибо «отвали»?

И очень умело заезжает мне локтем в подбородок.

– Нормально, – говорю. – Нужно было дождаться дембеля, чтоб отхватить по роже.

Встаю и бью рыжему ответно в скулу. Тот кидается на меня, но темный крепыш оттирает его в сторонку.

– Всё, – говорит. – завязывай. Нормальные ребята. Извините, пацаны, перемкнуло. Вас как зовут?

– Миша.

– Сергей.

– А меня Семен. А вон того нервного – Федька. Есть предложение. Ехать дня три, не меньше. Может, скинемся на пару-тройку пузырей?

– Согласен, – говорю. – А то я на дембель без отвальной ушел.

– Во! – говорит Семен. – Исправим недоразумение.

Мы скинулись, купили у проводника водки, разлили по стаканам.

– Ну что, – говорит Семен, поднимая стакан, – за тех, кто в сапогах?

– И в ластах,  – подхватываю.

– Чего? – не понял Семен.

– За водолазов тоже выпить надо, – поясняю. – А то им на дне темно и страшно.

– Да, – задумчиво произносит рыжий Федька. – Зря ты, Сёмыч, не дал мне второй раз ему по роже съездить. Теперь придется за водолазов пить.

 

 

Мы с Серегой вышли на станции Ртищево-2, он взял билет до Харькова, чтобы оттуда пересесть на запорожский поезд, а я прямой до Киева. На прощание мы обнялись и даже расцеловались, хотя были едва знакомы. Наверное, потому что прощались не только друг с другом, а со всеми и всем сразу – и с дурным, и с хорошим, и с нелепым, и со страшным, и с пронзительным, и потому незабываемым.

В вагоне я подошел к проводнице и попросил чаю.

– На дембель едешь? – поинтересовалась та, наливая мне кипяток из титана.

– Ага, – говорю.

– А чего невеселый такой?

– Устал.

– Оно и понятно. За два года можно устать.

– Эт точно, – говорю, улыбнувшись.

– Ну вот, – удивляется проводница. – А теперь вдруг развеселился.

– Это у меня от злорадства, – говорю. – Я о матросах подумал. Им три года служить.

 

 

За две недели до дембеля я отправил родным посылку с соленой чавычей, которую купил за червонец у