Только дело не в снеге

* * *
 
Только дело не в снеге. Ступая по голой земле,
Улыбаясь камням и стирая подошвы в мозоли,
Мы сумеем так нежно, так тихо исчезнуть во мгле,
Так легко, чтоб при этом никто не почувствовал боли.
Горизонтом назвавшись, к себе приближенья не ждут.
Так заблудимся в чаще, лишь шаг не дойдя до опушки,
Наблюдая, как, за руки взявшись, столетья идут
И, старея на наших глазах, умирают кукушки.
В предвечернюю синь убегает разбитый огонь,
И, запамятав, что человек человеку полено,
Мы поместимся в мире, ладонь положив на ладонь,
И поместимся в клетке, коленом упершись в колено.
Пусть спасенье нелепо, как айсберг укутанный в мех,
Но, сближаясь в щелчке, уже пальцы не так одиноки.
И над нами рассыплется каплями тихонький смех –
Это ветер смеется о наши небритые щеки.
   

* * * 

Полоумный покажется вещим,
Соловьями покажутся волки.
Я живу ощущением трещин,
По утрам подметая осколки.
Я измучен зеркальностью игр,
И меня пробирает до вздрога
То светящийся ангел, то тигр,
Потерявший надежду и Бога.
А душа все стремится к распятью,
Чтоб, изломов окутавшись сетью,
Не родиться на свет – от зачатья.
А потом умереть – от бессмертья.
 
 
Кладбище
 

     Четыреста шагов в длину

     Аллея, ровная, как спица.

     Кладбише дремлет. Тишину

     Не соблюдают только птицы,

     В ветвях укрытые. Мне в дар

     Растут во множестве каштаны.

     В руке моей колючий шар –

     Не столько больно, сколько странно.

     Второй направо поворот,

     Гостей расплывчатые пятна.

     В тоске глаза, в улыбке рот –

     Учтиво и слегка понятно.

     Здесь в единении живут

     Кресты, надгробья и скамейки,

     Здесь, как по воздуху, плывут

     К цветам салатовые лейки.

     Здесь ждут, уже не торопясь,

     И трудятся без всякой спешки.

     Здесь открывает, не таясь,

     Орел лицо печальной решки.

     Большое дерево и крест.

     Табличка. Имя. Все как прежде.

     Лишь лепесток опавший ест

     Жучок в коричневой одежде.

     Я просто рядом постою,

     Немного погружаясь в дрему.

     Чуть-чуть глотну, чуть-чуть налью

     Привыкнувшему чернозему.

     Мне кажется, он малость пьян.

     И я. И ты, наверно, тоже.

     Цветы. Но, может быть, каштан

     Тебе покажется дороже?

     Пусть здесь лежит, не зная сам,

     Что он теряет, что находит...

     А хорошо, что к небесам

     Верхушка дерева уходит,

     А корни в землю... Тишина.

     В четыреста шагов аллея.
Каштаны. Кладбища стена
В вечернем зареве алеет.
Из дома путь или домой?
Закат тускнеет. И похоже,
Что этот мир уже не мой.
Хотя и безусловно Божий.
 
 
Городок
 
Забытый Богом городок
Застыл в благословенной скуке,
Как фотоснимок. Словно руки
Не донесли воды глоток
До рта. Сухая тишина
Опавших листьев. Спирт размешан
С касторкой. Явь безгрешней сна,
Хоть вера в то что сон безгрешен
Наивна, ибо сон иной
Рождает чудищ. И кошмаром
Мне представляется недаром
Привычно видимое мной:
Вокзал, кладбище, каланча,
Под ратушей безликой рынок,
Гудящий, будто саранча...
Тоскливо, как среди поминок,
Пивными кружками гремит
Десяток баров. Пара саун.
Мясная лавка фрау Шмидт,
А, может, Мюллер. Или Браун.
Здесь не Москва и не Париж.
Здесь и спокойней, и покойней.
Здесь высоко не воспаришь,
Но, если прыгнуть с колокольни,
Тебя заметят. Дня на три,
А, может быть, и на четыре
Ты станешь в этом сонном мире
Героем. Что ни говори – 
Приятно. В этот городок,
Подобный опустевшей клетке,
Смерть – редкий, вобщем-то, ездок,
Хоть, к сожаленью, слишком меткий,
И многие почти до ста
Здесь доживают терпеливо.
Здесь раскрываются уста
Лишь для того, чтоб выпить пиво,
Сказать соседу добрый день
И попросту зевнуть со скуки.
А, впрочем, – остальные звуки,
Быть может, вправду дребедень.
К чему творить в душе разброд
И, песенкам внимая лисьим,
Чего-то ждать, раскрывши рот,
Как ждет почтовый ящик писем,
Взамен рекламы находя
И горькую усталость. Небо
Косой линейкою дождя
Напоминает, как нелепо
В ушедшем времени искать
От настоящего вакцину –
Как будто горло полоскать,
Настойчиво леча ангину
Двухлетней давности. В былом
Прекрасно то, что это было.
Нас вечность только пригубила
И приютила под крылом.
И даже этот городок
Уже обрел свое там место –
Не как смущенная невеста,
А как жена, надев платок
И в церковь наравне войдя
С молящимися. Но покуда
Живет он не сознаньем чуда,
А ощущением дождя,
И созерцаньем тишины,
И чашкой утреннего кофе.
Он будет даже на Голгофе,
Как Гамлет, спать и видеть сны,
Покуда глас небесных труб
Ему не станет пробужденьем.
И на кресте он с удивленьем,
Проснувшись, обнаружит труп.
И пробежит по телу дрожь,
Как от укола злой булавки,
И... Но довольно. Вечер. Дождь.
Намокшие кафе и лавки.
Пустые улицы. Листву
Швыряет пригоршнями ветер,
И голый клен в фонарном свете
Как будто грезит наяву.
Надежда робкая в глазах
Желтушных окон страх сменила,
В слегка шершавых небесах                                  
Расплылись кляксою чернила.
Всплывает первая звезда,
Из темноты мерцая зыбко.
И я с тоской гляжу туда,
Оттуда чувствуя улыбку.
 
 
* * *
 
Мы губы сухие в стакане крестили,
Оставшись вдвоем в опустевшем ковчеге,
Когда по соседству дома опустили
На темные окна пунктирные веки.
Казалось, что птицы в полете уснули,
Навеки застыв в неподвижном эфире,
И прочие твари беззвучно тонули
В невидимом море, в неведомом мире.
На голой стене одиноко плясала
Прозрачная тень недопитой бутылки,
И время, забытое нами, чесало
Задумчиво стрелкой в покатом затылке.
А мы, упираясь во тьму головами,
Сегодняшним счастьем навечно хмельные,
Слегка запинаясь, чертили словами
Иные миры и пространства иные.
И те возникали из пыли, из крошек,
У злой пустоты на мгновение выиграв,
То полнясь пушистым мяуканьем кошек,
То огненно-черным рычанием тигров.
Оживших деревьев косматые тени
В каком-то блаженстве ложились на крыши,
И кто-то шагами озвучил ступени,
Ведущие в небо, а, может, и выше.
Но хрупки мгновенья и призрачны даты.
В безлюдном ковчеге, при свете коптилки,
Две тени плывут по стене как когда-то,
Две смутные тени – моя и бутылки.
Ползут вечера, неестественно долги,
И месяц, скользнув в приоткрытую дверцу,
Споткнется лучом в пустоте об осколки
Разбитых миров и разбитого сердца.
 
 
* * *
 
Кончается осень,
Грустят вечера,
И листья разносят,
Как письма, ветра.
Над лужей горбато
Согнулся фонарь,
И вечность на даты
Дробит календарь.
В сереющих клочьях
Небесных страниц
Кружат многоточья
Разрозненных птиц.
Мы так одиноки
В неравной борьбе...
Кому эти строки?
Наверно, тебе.
И трауром вдовьим
Спускается тьма,
Любя послесловьем
На донце письма.
И, голову пряча
В листву и зарю,
Я каюсь, и плачу,
И благодарю.
 
 
Собиратели листьев
 
Собиратели листьев увозят опавшее время.
Их зеленые тачки бесшумно скользят по аллеям.
И глядим мы с печалью в земли облысевшее темя,
И глотаем дожди, и от выпитых капель хмелеем.
И раздетые улицы в скорбном застыли изломе,
И вечернее небо нависло темнеющим гротом,
И проносятся дни, словно фото в семейном альбоме,
Словно фары машины, мигнувшие за поворотом.
Небеса разбросали блестящие в воздухе крошки
Безразличной, а, может быть, просто безумною кистью,
И, промокнув насквозь, на прощанье чернеют дорожки,
По которым, как войско, идут собиратели листьев.
Их движенья спокойны, их лица работою полны,
Они высятся, словно утесы, над тишью бездомья.
И метелки бегут по траве, как железные волны,
И сгребают опавшее золото в ржавые комья.
Распалилось костра ненасытное алое чрево,
В ожидании жертвы алтарь скалит пасть свою лисью...
Мы, наверное, листья, лишенные некогда древа –
Нас однажды свезут на костер собиратели листьев.
Что ж, пускай он горит за покуда невидимой далью –
Даже если я стану простой безымянной золою,
Я с тобой поделюсь, хочешь – радостью, хочешь – печалью,
Хочешь – дождь пригубим, поминая себя, как былое.
О былом погрустив, обменяемся вещими снами
И, себя от травы и приставшего пепла очистив,
Молча вниз поглядим, где едва различимо под нами,
Словно тени, бесшумно идут собиратели листьев.
 
 
* * *
 
Ночь на стенах заповеди пишет
Серебристым грифелем луны,
Ветер заблудившийся колышет
Голубые складки тишины.
На столе – вино и крошки хлеба,
За окном – поднявшись в полный рост,
Мерно разворачивает небо
Полотно, дырявое от звезд.
Там бредут медведи косолапо,
Там бегут, за кем не зная, псы.
У меня же – тускло светит лампа,
Да над ухом тикают часы.
Я люблю мерцанье полусвета,
Где давно затертые до дыр,
Скучные, привычные предметы
Образуют незнакомый мир.
В этот миг далекому я близок.
Вглядываясь в каждый мелкий штрих,
Я читаю заповедей список,
Нарушая каждую из них.
 
Шестистишья
 
Твоя наивность слишком горяча.
А я устал. Ни твоего плеча,
Ни рук твоих, ни нежного затылка
Я не коснусь. Как к пламени свеча,
Так жертва опрометчиво и пылко
Стремится под секиру палача.
 
Я не злодей, я не нарочно груб.
Звучит печально флейта в хоре труб.
Под ветром осыпается шиповник,
Теряя лепестки невинных губ.
Помилуй Бог – какой же я садовник?
Скорее – поневоле – лесоруб.
 
В душе моей гуляют декабри –
Темно снаружи, холодно внутри.
Завален снегом сад наполовину,
И, как живые пятнышки зари,
Поклевывают мерзлую рябину,
Сверкая алой грудью, снегири.
 
Забредшая сюда издалека,
Застыла в изумлении река,
Со всех сторон охваченная льдами.
Но неподвижность стала ей близка –
Мгновения, умножившись годами,
Незримо превращаются в века.
 
Так было, есть и, верно, будет впредь.
Печально раньше смерти умереть.
Бездарно ощущенье здешней скуки.
Вечерний воздух потемнел на треть,
И ветер дует бешенно на руки,
Пытаясь их морозом отогреть.
 
Но даже если нет пути назад,
Заглянем напоследок в этот сад,
Где, с трепетом предчувствуя секиру,
Под снегом ветви голые висят.
И наши судьбы шествуют по миру,
Живя и умирая невпопад.
 
Пятистишья
 
Рождаются ветра, чтоб умереть.
Движение реки стремится к устью.
Кто знает, повторимся ли мы впредь
И нужно ль? Если сбоку посмотреть,
То этот мир – всего лишь захолустье.
 
Когда и кем был начат этот бег,
Что стал нам близок, будучи далекнм?
Мгновенья тают, как случайный снег.
Рождаясь одиноким, человек
Живет и умирает одиноким.
 
Дряхлеет быстро призрачная новь,
И небеса в лукавой укоризне
Приподнимают голубую бровь.
Но как зовется странная любовь,
Которая привязывает к жизни?
 
Не небыль ли сегодняшняя быль?
Не видимость ли данная безбрежность?
Но на ветру качается ковыль,
И пройденных дорог густая пыль
На сердце оседает, словно нежность.
 
Цветут деревья, от полета птиц
Редеет и подрагивает воздух,
И в шелесте невидимых страниц
Мелькает всё – от скрипа половиц
До неба, утопающего в звездах.
 
Всё не напрасно. Травами дыша,
Мы здесь затем, что нам нельзя иначе.
И снова просыпается душа,
От непонятной нежности дыша
И от любви необъяснимой плача.
 
 
* * *
 
Нас долго ветром по миру несло,
И, думая, что будем вечно длиться,
Мы подставляли ветру руки, лица,
Неспешно постигая ремесло,
Летая, как подстреленная птица,
По небу, опираясь на крыло.
 
Лучами отраженными горя,
Мы под собой не замечали тени.
Нас время усадило на колени,
Как собственных детей боготворя.
И прыгая легко через ступени,
Мы мнили, что летим через моря.
 
Усилием неутомимых рук
Творился мир, пружинящий упруго.
В нем намечались очертанья круга,
Но беспорочным был творимый круг.
И каждый был другому брат и друг,
И каждый рад был умереть за друга.
 
Тогда легко воспринималась смерть,
Которая была всего лишь слово.
Родною, как несущая основа,
Нам представлялась под ногами твердь.
И не желалось ничего иного,
Как погружаться в жизни круговерть.
 
Мне кажется, что были мы мудрей,
Когда воистину безумны были –
Не отличая небыли от были,
Свободней птиц, бесстрашнее зверей,
Еще не наглотавшиеся пыли,
Слетевшей со страниц календарей.
 
Но мы досель неведомое ждем,
Как некое заветное наследство,
Как цель, опровергающую средства.
Нас небо оросит еще дождем,
Когда мы, словно в собственное детство,
В младенчество Творения впадем.
 
Двустишья
 
Ты не грусти – нас не было и нет.
Мы только отражали чей-то свет,
 
Невидимыми пальцами в ночи
Переломляя хрупкие лучи.
 
Мы не могли творить друг другу зло,
Поскольку жизнь – не наше ремесло,
 
И боль всего лишь вымыслом была,
Рожденная касанием крыла
 
Летящих над землей нетопырей,
Зеленоватым светом фонарей,
 
Которые, мигая и дрожа,
В листву врезались лезвием ножа
 
И свой неяркий, трепетный огонь
Невольно распрямляли, как ладонь.
 
Ты не грусти – нас не было, но ночь
Спустилась с неба, чтобы нам помочь,
 
И светлячков по стрелке часовой
Над нашей закружила головой.
 
Она открыла древний свой альков,
Впустив в него прозрачных мотыльков
 
И, словно милостыню, бросив ниц
Нам на ладони перелетных птиц.
 
Ты не грусти – нас не было, но, всё ж,
Не всё на свете вымысел и ложь,
 
И тридевять неводомых земель
Качаются в ночи, как колыбель.
 
Забудемся в сгущающейся мгле.
Приникнем каждой клеточкой к земле
 
И отлетим – как дымка, как роса,
Губами ощущая небеса.
 
 
* * *
 
Побудь со мной. На улице дожди,
А в доме сухо, пахнет свежим кофе.
Куда спешить? На полпути к Гологофе
Присядь и непогоду пережди.
Так поступали мудрые вожди,
Ведя свои народы к катастрофе.
 
Быть может, хочешь красного вина?
Оно пьянит и согревает душу,
Накрыв волною, словно море сушу.
И просится ответная волна,
Отведав одиночества сполна,
Хлебнуть свободы, вырвавшись наружу.
 
К чему бродить нам среди мокрых игл,
Подобно ложке меда в бочке дегтя?
Наедине острее чувство локтя,
Хотя мы выросли из этих игр...
А дождь к окну крадется, словно тигр,
С усмешкою показывая когти.
 
Он ими процарапает до дыр
Стекло, на нас обрушившись с печалью,
Мелькнув всего на миг короткой сталью
Бесчисленных отточенных секир.
Зеркальным от дождя глядится мир,
И мы живем, похоже, в зазеркалье.
 
Вор
 
Я не ловец и не рыбак.
Во всем нелеп, во всем случаен,
Я верю только в лай собак,
Летящий с городских окраин.
 
За мною мчится, как конвой,
Их упоительная свора.
И слышен сквозь невнятный вой
Знакомый крик: «Держите вора!»
 
Помилуй, что я мог украсть?
Луну, свалившуюся с неба?
Чужую страсть? Худую власть?
Бутыль вина? Буханку хлеба?
 
Я горечь чувствую во рту,
Я вижу край иконостаса.
Толпе узнать невмоготу
Вкус человеческого мяса
 
И человеческой души,
Живущей с ним единокровно.
Горят костры, звенят ножи,
И топоры стучат о бревна.
 
Рубите, стройте мне помост,
Пляшите, молотки и сверла.
Мне не достать, увы, до звезд
Рукой, сжимающею горло.
 
Невыносимо жить с ордой,
Не встретив в ней единоверца.
Но родниковою водой
Я утолю изжогу сердца.
 
Вода прозрачна и чиста.
По берегам гуляют кони.
И отраженная звезда
Скользит сквозь пальцы на ладони.
 
По телу пробегает ток,
В нем отозвавшись голосами.
И каждый выпитый глоток
Плывет на душу небесами.
 
 
* * *
 
Тихо открой мне дверцу,
Дай мне глоток воды.
Радость утешит сердце,
Горечь сотрет следы.
 
Холодно и тревожно
Не ощущать плечо.
Жить на земле безбожно.
Где же нам жить еще?
 
Тенью мелькает птица,
Тускло горит звезда.
Дым из трубы сочится,
Ранясь о провода.
 
Что ж он ползет наружу,
Вынырнув из тепла?
Не по мою ли душу
Плачут колокола?
 
Видно, чем больше боли,
Тем будет меньше лжи.
Мальчик бежит по полю,
Скрытый в колосьях ржи,
 
Гонится без оглядки,
Ловит руками свет.
Только мелькают пятки,
Не оставляя след.
 
Что же так сердце плачет,
Словно испив настой?
Время не больше значит,
Нежели звук пустой.
 
Кружится бездорожье
Стрелкою часовой,
И укрывает рожью
Поле нас с головой.
 
Кверху ползут колосья,
Нежно касаясь лиц.
Странно многоголосье
Ветра, зверей и птиц.
 
Выси заменят дали,
Небо – уют земли.
Только прошу – печали
Все мои утоли.
 
Пражская синагога
 
Я чувствовал – они стояли здесь,
Молились, пели, ожидали чуда
И верили в него. Листы Талмуда
Под пальцами шуршали, словно днесь.
Всё так же проступала кладка стен
Под тонким слоем белой штукатурки
И раввин закрывал, играя в жмурки,
Глаза рукой, рельефною от вен.
(Что ж, в этом нет постыдного. Игра
Есть высшее начало мирозданья –
От трепетного буквоначертанья
До крохотного писка комара.)
Я чувствовал их тени на себе –
Мужчины на резных высоких стульях
Жужжали мерно, словно пчелы в ульях,
Сосредоточив помыслы в мольбе,
И женщины, незримо, за стеной,
В отверстия гляделись, как в бойницы,
Затем, чтоб не проник, стерев границы,
В Божественное промысел земной.
Я понимал, не зная языка,
О чем повествовал собранью раввин.
Я был один из них, я был им равен,
Меж нами разомкнули цепь века,
Обрывками ее переплетя
Исчезнувшее время и пространство,
Как пуповиною, чье постоянство
Соединяет с матерью дитя.
Я чувствовал, что в дом вернулся свой,
Разлукою с которым был я болен.
И слышались шаги – должно быть, Голем
Слонялся над моею головой
В той комнате, где мудрый ребе Лев
Его однажды вылепил из глины,
Как Бог Адама. Яростно и длинно
Звучала поступь их, отяжелев
Нето от бесконечности трудов,
Нето от непосильности задачи,
Поскольку трудно мир переиначить
Под невысокой кровлей городов,
От глаз отгородившей небосвод.
Тебе в твоей коморке тесно, Голем.
Ты, верно, шел бы лугом или полем,
Губами приникал к теченью вод,
Жонглировал, смеясь, полетом птиц,
Играл на струнах елей или буков
И сам бы замирал от этих звуков,
Со сладострастьем распростершись ниц,
И так лежать остался б, околев,
Купив свободу собвственною кровью.
Мир не просторней, чем средневековье –
Не правда ли, почтенный ребе Лев?
Не знаю, существует ли Шеол,
Но обладая силою былинной,
Лишенный духа остается глиной,
Уйдя туда, откуда он пришел.
... Сплетались в сеть начала и концы
Под невысоким сводом синагоги,
И, наступая зрителям на ноги,
Как тени проплывали мертвецы.
Запутавшись в расставленных силках,
Мы обращались к ним с немым вопросом.
И каждый из живущих был колоссом –
Естественно, на глиняных ногах.
 
 
* * *
 
Тебе пошла бы меховая шапка
И снежных хлопьев белая охапка,
Свалившаяся ей на волоски.
Подуй на руки. Пусть нам будет зябко –
На холоде не чувствуешь тоски.
 
Довольно представлять себя богами.
Послушай, как скрипит под сапогами
Пушистый мир, свернувшийся в кольцо.
Забудем всё. Утешимся снегами.
Умоем ими руки и лицо.
 
Прилечь бы в эти мягкие перины...
Но город обещает нам смотрины,
Наполненный сияньем изнутри –
Мигают окна, светятся витрины,
И кружатся, сверкая, фонари.
 
Мы бродим от сугроба до сугроба.
Нам, к счастью, далеко еще до гроба,
Хоть невозможно знать наверняка,
Насколько далеко зайдем мы оба,
Однажды начав путь издалека.
 
От этих мыслей и от с ними схожих
Очистимся. Вольемся в рой прохожих,
Смешаемся с веселою гурьбой.
А чтобы было весело – умножь их
Со щедростью любви на нас с тобой.
 
Не бойся начинать судьбу с абзаца –
Не всё же с одиночеством лобзаться
И в зеркало глядеть, как манекен.
Не так уж страшно кем-то оказаться –
Гораздо неприятней быть никем.
 
Что ж, решено – запутаемся в снеге.
Я после позабочусь о ночлеге,
Пока же – да вершится круговерть.
Бегущие не думают о беге,
И смертным пусть невнятной будет смерть.
 
Прищурен неба темный глаз коровий,
Свисают ветки, выгибая брови.
А ты у них прощенья попроси
И гроздь рябины, алую от крови,
К губам – таким же алым – поднеси.
 
 
* * *
 
Мне зыбкие дали отсюда, увы, не видны.
Взгляни мне в глаза: ну какой я, помилуй, пророк?
Я сам удивляюсь тому, как порой сведены
Живущие вдоль и живущие им поперек.
 
К дурному предвестью привыкшие, как к ремеслу,
Творим мы извечное зло, но творим не со зла.
И если судьба кораблю налететь на скалу,
Поверь мне – из гладкого моря возникнет скала.
 
Так роет тоннели незрячий напористый крот.
Мне, верно, уже не дано поумнеть до седин.
Куда мы спешили? К чему так стремились вперед,
Толкая дороги сойтись в перекресток один?
 
Кому предназначено дальше нести этот крест?
Не проще ли сразу из дерева выстругать гроб?
Сретенье дорог иногда до того надоест,
Что им предпочтешь лабиринт из запутаных троп.
 
Не лучше ли просто брести, созерцать небосвод,
А если и это излишне – не видеть ни зги.
И странно, что снова к себе перекресток зовет,
Где мы разошлись, припадая на обе ноги.
 
 
Зимнее поле
 
Прости меня, поле  в вечерней мольбе,
За то, что без боли хожу по тебе,
Срываю твой колос и пальцами тру,
Прозрачный, как волос на зимнем ветру.
Судьба человека – как путь корабля.
Меж пятнами снега чернеет земля.
Я стану ковчегом, твердя наизусть
О том, как под снегом колышется грусть,
Как ветер страницы листает во тьме.
Но холодно птицы поют по зиме.
Дрожащий их голос до боли похож
На тоненький колос, попавший под нож.
И лезвие стали лукаво, как бес,
Шумящие дали срезает с небес.
Прости меня, поле, змеясь от теней,
За то, что неволи охота сильней,
За то, что над телом, сраженным в бою,
Оставшийся целым, я песню пою.
Застыв в укоризне, прости и продли
Дыхание жизни над спячкой земли.
Однажды умру я, и песня на мне
Обвиснет, как сбруя на мертвом коне.
Но ты, мое поле, но ты не умрешь,
Достав из подполья весеннюю рожь.
Блеснет на раздолье веселая медь.
Поэтому, поле, позволь мне допеть.
Звени, аллилуйя, во веки веков,
Колосья целуя сквозь толщу снегов.
Из темной юдоли пробившись к весне,
Прошу тебя, поле, пропой обо мне.
Под тяжестью хлеба пусть даль шелестит,
И дух мой на небо под песню взлетит,
А тело, до срока измучась в борьбе,
Без тени упрека вернется к тебе.
 
 
Сентябрьские семистишья
 
Пускай я не волшебник, но дарю
Тебе сентябрь. Любовью к сентябрю
Мне нравится исписывать страницы.
И, кажется, я в воздухе парю,
Напару с ним дождем размыв границы
И стряхивая капли на ресницы
Немецких «штрассе» и французских «рю».
 
Сентябрь в Европе выдался дождлив.
Наш континент не то, чтобы пуглив,
Но чересчур приучен к равновесью,
В себе до срока жажду утолив.
Он наблюдает, с робостью и спесью
Раскрыв зонты, как в бурном поднебесье
С приливом чередуется отлив.
 
Как странен и стремителен поток,
Перечеркнувший запад и восток
Содружеством небесных параллелей.
Мгновенье ощутимо, как глоток,
И небеса цветут от акварелей,
На кроны ощетинившихся елей
Роняя туч тяжелый лепесток.
 
И смутно, но предчувствуется срок,
Когда деревья золотом оброк
Заплатят, обнажась наполовину.
И время незаметно кувырок
Вершит и улыбается невинно;
Играют пеной молодые вина,
И вкусно пахнет луковый пирог.
 
Итак, прими в подарок от меня
Сентябрь – от остроносого огня
Горящих листьев до мерцанья лужи.
Услышав поступь рыжего коня
Внутри себя, почувствуй, как снаружи
Катает он по небу наши души,
К земле с улыбкой голову склоня.
 
 
Осенние октавы
 
Ты знаешь, очень скоро небеса
Голубизну до серости отточат,
И полосу дожди на ней прострочат
Чуть серебристо. Эта полоса
Привяжет землю к ним и защекочет
Ее холмы, озера и леса.
И что-то нам невнятно напророчат
Разрозненные птичьи голоса.
 
Асфальт бульваров, улиц, площадей
Нальется черным и притянет листья,
И вместе с ними покачнутся лица
Опять врасплох застигнутых людей.
И заглядится вверх их стайка лисья,
Где каждый поневоле лицедей.
И, знаешь, я такой же – сколь ни злись я
И сколь о чем-то большем ни радей.
 
Я не радетель. Лучшие умы,
Стремившиеся быть за всё в ответе,
Взывали к свету. Но мечтать о свете
Приятней в окруженьи полутьмы.
А что до жажды большего, то эти
Мечтания опаснее чумы.
Не знаю, есть ли большее на свете
И есть ли что-то меньшее, чем мы.
 
Невыносимо глупо вновь и вновь
Во всем искать значение, отвисло
Выпячисать губу, читая числа,
И мерить буквы, изгибая бровь.
Мир бесподобно прост, как коромысло,
И сколь ты сам себе ни прекословь,
Ему нужнее всяческого смысла
То пробуждать, то чувствовать любовь.
 
Поверишь ли, но временем любви
Всегда считал я, как ни странно, осень.
Для многих был приход ее несносен,
Но оставаясь с нею визави,
Я чувствовал покачиванье сосен,
С дождем сплетались помыслы мои,
И открывалась вдруг такая просинь,
Что хоть в нее бросайся и плыви
 
За вечно недоступный окоем.
И так легко и безмятежно сердце
Внутри меня распахивало дверцу
И вылетало в узенький проем
Навстречу всем, с мечтою страстотерпца
Хоть на мгновенье, взятое внаем,
Искать и обрести единоверца
И с ним по миру шествовать вдвоем.
 
Я не желал до сути добрести –
Я просто был частичкою вселенной,
Пускай ничтожно малой, но нетленной,
Как капелька росы в моей горсти.
Пускай я, как любой военнопленный,
У вечности не очень был в чести,
Но что есть лучше в этой жизни бренной,
Чем взять весло и попросту грести
 
И чувствовать, как нежны и щедры
Твои поводыри и конвоиры.
Не столько сирость сера, сколько сира
Бывает серость. Ясен с той поры
Мне стал завет: «не сотвори кумира» –
Слепые создают себе миры,
А зрячему достаточно и мира,
Столь щедро разбросавшего дары.
 
Они твои – от золота листвы
До тишины чернеющего поля.
Чередованье радости и боли
На нашем теле оставляет швы
И вызывает пуще алкоголя
Круженье окаянной головы.
И как не улыбнуться поневоле,
Спускаясь в яму, где уснули львы.
 
Свирепости на вид в противовес,
Они в душе покладистые твари.
Когда они особенно в ударе,
Они готовы, словно мелкий бес,
Рассыпаться перед тобою, в паре
Танцуя менуэт и полонез,
Лишь угости их горстью киновари,
Рукою зачерпнув ее с небес.
 
Не бойся их. Не бойся ничего –
Ни смерти, ни – всего важнее – жизни.
А лучше влезь на дерево и свистни,
В одно сливаясь с миром существо.
И в нынешней, и в будущей отчизне,
Где, верно, правит антивещество,
Что может – при любой дороговизне –
Быть драгоценней сердца твоего?
 
Я не прошу тебя сойти с ума.
Не зная сам, ушли или вернулись
Мы в этот мир, я чувствую, сутулясь,
Как давит переметная сума
На плечи мне. Мы, видимо, проснулись,
И кажется, что осень нам сама
Велит мотать на палец нити улиц,
Раскачивая спящие дома.
 
 
Предрождественское
 
Германия подходит к Рождеству.
Слегка противореча естеству,
Торопятся, подталкивают даты,
Скукоживают времени простор
Разносчики, водители, солдаты
И служащие банков и контор.
 
Уже открыт Рождественский базар,
Где бойко с рук сбывается товар,
И в воздухе звучат благоговейно
И голоса, и шорохи обнов
Под аромат горячего глинтвейна,
Расплавленного масла и блинов.
 
Обычно нелюдимый городок
Сливается на площади в поток.
Цветут огни подобием пиона,
И ель проводит в небе борозду.
Не видно только звезд из-за неона,
Включая Вифлеемскую звезду.
 
И, всё-таки, она, конечно, там
Невидимо сияет городам,
Укрывшимся в свои земные ниши,
Сошедшим в преисподню, как Орфей,
Поднявшим удивленно к небу крыши
И шпили католических церквей.
 
Под елью Мать, Младенец и волхвы,
И трепетным движеньем головы
К яслям склонились ласковые звери,
Как будто ощущая благодать.
И хочется, чудесному поверя,
Какое-то желанье загадать.
 
Всё сбудется. Придя издалека,
Хрустящие, как корочка, снега
Завесят землю белым полотенцем,
Покроют мостовые и дворы.
И мать в окне склонится над младенцем,
Пока волхвы несут ему дары.
 
 
* * *
 
И не то, чтобы время, но что-то сильней, чем оно,
Подгоняет, торопит, толкает невежливо в спину.
Я не знаю, дано ли нам небо, но если дано,
То какое мне дело, кого и когда я покину.
 
Я не много узнал и почти ничего не постиг,
Я не гнал ни себя, ни, тем боле, кого-нибудь плетью.
Ибо жизни всегда остается всего лишь на миг,
Даже если тебя впереди ожидает столетье.
 
Невнимательный взгляд иногда обратив к небесам,
Я, не помня пролога, себя не смущал эпилогом,
Потому что любой человек создает себя сам
По подобью того, что ему представляется Богом.
 
Пусть я меньше, чем пыль, но, просеянный сквозь решето,
Я готов собирать по крупицам разбитые звенья.
И не будучи горд, я не стану просить ни за что
Ни мгновения, ни половину, ни четверть мгновенья.
 
 
* * *
 
Запечатав мой сумрак в конверте,
Ты глаза мне свечением застишь.
Наши окна повернуты к смерти
И при этом распахнуты настежь.
 
Друг над другом верша самосуды,
Подустав от взаимной огранки,
Мы едим из разбитой посуды
Не остатки, а наши останки.
 
Даже самые скудные средства
Не закроют паскудности цели.
Повседневность – залог людоедства
За столом и в двуспальной постели.
 
Мы почти ощущаем бесплотность
И глядим, как едва уловимо
Черепахой ползет мимолетность
Под горящим крылом серафима.
 
 
* * *
 
Я вечерею, я смеркаюсь,
Я привыкаю к октябрю
И – видит Бог – не столько каюсь,
Как невпопад благодарю
Тебя, невидимая осень,
Дождем, сереющим, как мышь,
Грызущую верхушки сосен
И черепицу скользких крыш,
Тебя, вонзившую иголки
В листву, сгоревшую дотла,
Тебя, разбившую в осколки
Небес кривые зеркала.
Они текут, сливаясь в лужи
И отражая фонари.
И неприкаянные души
Спастись пытаются снаружи
От бесприютности внутри.
Они бессмысленны и кротки,
Они с дождем сопряжены
И вертикальностью решетки
Со всех сторон окружены
Меж прутьями мелькают лица,
Сплотясь в размытое кольцо
И, видимо, желая слиться
В одно всеобщее лицо,
Где ближний ближнему невнятен,
Где, сердце горечью скрепя,
Я среди движущихся пятен
Пытаюсь вновь найти себя
И сам с собой перекликаюсь,
Молитву странную творя.
И вечерею. И смеркаюсь
В разбитом небе октября.
 
 
* * *
 
Успеется. И, может быть, простится.
Не рано ли поешь, ночная птица?
Я сам еще не понял, что к чему.
И потому не надо торопиться
Из полусвета делать полутьму.
 
Я сам любитель создавать химеры,
Но свято соблюдая чувство меры.
Мои глаза по-прежнему верны.
Как говорится, кошки ночью серы,
Но есть и те, которые черны.
 
Тебе бы превратиться в эту кошку,
Перебежать, мурлыча, мне дорожку
И что-то прошипеть из-за куста.
Но я не верю – даже понарошку –
В приметы. Их таинственность пуста.
 
Я заблудился и, надеюсь, к счастью.
Шуршат кусты, царапая запястье.
Натягивая черный капюшон,
Зияет небо сумрачною пастью.
Но я туда пока не приглашен.
 
 
* * *
 
Стихи под осень, как ржаной сухарь
Под водку. Я листаю мой стихарь,
Давясь словами, как засохшей коркой,
И каждая пролитая строка
Мне кажется бессмысленной и горькой,
Как поцелуй смертельного врага.
 
Подставив ливню и чернилам лоб,
Я сам себе и барин, и холоп,
Изрядно заслуживший пару розог
За вечную докуку небесам.
И, кажется, последний отморозок
Мне ближе и понятней, чем я сам.
 
Просеять бы себя сквозь решето.
Вернувшись в дом и сняв с себя пальто,
Я думаю: не снять ли мне и кожу,
Повесить на распялку, просушить,
И новый стих, сумняшеся ничтоже,
Бескожестью своей приворожить.
 
Мы с ним оголены, как провода.
Нас самая обычная вода
Прикосновеньем доведет до крови,
С остервененьем выплеснув ушат.
И будет осень выть о нас по-вдовьи,
Пока дожди в кусочки нас крошат.
 
Но счастлив я, как может только голь
Счастливой быть, глотая алкоголь.
Я каждый год до боли високосен.
И, видимо, в награду за грехи
Мне на ухо нашептывает осень
Смертельные и нежные стихи.
 
 
* * *
 
Бог с тобою, со мною и с нею,
Той страной, перекатной, как голь.
Чужестранство ничуть не больнее,
Чем любая приблудная боль
 
Или, разве что, самую малость.
В невесомом, как дым, неглиже
То ли сумрачность, то ли усталость,
То ли осень лежит на душе.
 
Разбросала желтушные пятна
По просторам октябрьская сыпь.
И кричит на болоте невнятно
Птица с пьяным названием выпь.
 
Я бы выпил – немного пространства,
Я бы стриг это время под ноль,
Повторяя, что боль чужестранства
Не больнее, чем всякая боль.
 
Ни о ком, ни о чем не жалея,
В неразрываном замкнувшись кольце,
Я когда-нибудь здесь околею
С неизменной улыбкой в лице.
 
Сквозь улыбку я вырвусь наружу,
И тогда, невесомей пера,
Пусть несут мою пьяную душу
Вместе с падшей листвою ветра.
 



 1. Автор: Сипер от 01.11.2009 11:18:54

Строчки без начала - это авторский прием, или у меня интернет глючит?




 2. Автор: ума_лопата от 01.11.2009 12:33:59
Какие строчки без начала? Не совсем понял.


 3. Автор: дворник Степанов от 01.11.2009 13:39:50
Да, у меня тот же эффект. Надо Рыжего попросить проверить...


 4. Автор: Сипер от 01.11.2009 16:17:25
 2. Автор: ума_лопата от 01.11.2009 12:33:59
Какие строчки без начала? Не совсем понял.

В стихах начало слова в строчках отсутствует. Например, "вторяя, что боль чужестранства", "возь улыбку я вырвусь наружу" и так почти у всех.


 5. Автор: ума_лопата от 01.11.2009 16:34:01
Знаете, понять этого я не могу. У меня на экране видны все строчки целиком. Писать стихи без начала строк - это уже какой-то сверхпостмодернизм. Кстати, ставить стихи было трудно - то одни вбок съезжали, то другие на середину прыгали, то часть жирным шрифтом выделялась. Может, что-то в настройках сайта не так.