БЕГ ИНОРОДЦА (отчет о поездке)



Началось все с того, что организатор великого Грушинского фестиваля (а по совместительству – мой старинный друг) Петр Старцев пригласил меня на фестиваль в качестве почетного гостя и члена жюри. Сказать, чтобы я долго раздумывал – таки нет. Выяснив, что прямых рейсов на Самару не имеется, я решил из предложенного списка пересадочных городов выбрать Москву, а заодно немного задержаться в белокаменной. День вылета выпал, к сожалению, на субботу, когда общественный транспорт в Израиле сладко спит в берлоге. Но мой сын-артиллерист сказал: «Папа, не морочь бейцы. Я беру машину и везу тебя в аэропорт.» Так оно и вышло.

Самолет компании «Трансаэро» был заполнен по самое не могу. Несмотря на кризис, израильтяне растекались по зарубежью. В самолете принесли напитки. Я взял томатный сок. Лучше бы я этого не делал. Сок был явно произведен в подпольных мастерских тюменского нефтекомплекса. Он горчил и от него пахло помоечной гнилью.

Самолет в полете безбожно трясло, о чтении не могло быть и речи. Когда я решил навестить храм бога Сортируса, то был атакован стюардессой. Она гаркнула во все юное горло: «Куда же вы претесь, не видите, что у самлета крен!» У тебя самой крен, подумал я. И прорвался через длинноногий кордон. Кстати, самолет не трясло только в один краткий период - когда командир предупредил пассажиров о входе в «зону высокой турбулентности» и попросил пристегнуть ремни. После такого предсмертного заявления «боинг» вдруг перестал ощущать себя кибиткой Селифана и стал спокойно и даже гордо рассекать нагрянувшие облака. Вскоре он отвибрировал свое и сел на бетонную полосу. И вот я уже прохожу таможню в Домодедово. Таможенники не обратили на меня вообще никакого внимания. Правда, у меня ничего крамольного и не имелось, но все равно отдельное спасибо. Меня встретил мой друг Юра Берштейн и повез к другому корешу, тоже бывшему тагильчанину. На его квартире я прожил 4 дня.

Саша Каллистов, мой бывший соратник по агиттеатру «Факел», по КСП, по фестивалям, по театру миниатюр и по немыслимому числу возлияний, нисколько не изменился. И он и его очаровательная жена приняли меня по высшему разряду. В первый же вечер я просто обожрался настоящими уральскими пельменями, заливаемыми «Джонни Уокером». А надо отметить, что на свете есть две вещи, которые я могу есть, невзирая на количество, т.е. беспредельно – это пельмени и грибы. Все мои товарищи это знают и в компаниях всегда отодвигают подальше от меня миску с пельменями, иначе никому не достанется даже ошметка. У Саши я отвел душу. На следующий день я начал с помощью Юры гулять по Москве. Арбат, Красная площадь, Воробьевы горы и т.д. Конечно, Москва изменилась очень сильно по сравнению с 1991 годом, когда я там был в последний раз. Чистая и блестящая, яркая и непривычная, она была переполнена гастарбайтерами, которые ее чистили, скребли и мыли. Когда я увидел, как с мылом моют уличную пепельницу, то аж зажмурился от недоверия. Тут же я вспомнил интернетовские сетования разных отморозков–«патриотов» на «почернение» Москвы. Господи, им еще не нравится! Так идите сами мыть подворотни, вами же загаженные, чистить урны, тротуары и газоны! Не хотите? Работа грязная и платят мало? Так тогда, как в старом анекдоте, «лежите, мамо, и не выдрючивайтесь!»

Вечером последующего дня, в-основном потраченного на прогулки, я поехал на ВДНХ, где в павильоне 62 (бывшем павильоне, кажется, Киргизии) находилась «Республика песни». В уютном закутке гигантского павильона я провел, высокопарно выражаясь, полуторачасовой поэтический концерт. Народу было немного, но зато их добрые лица и веселые глаза скомпенсировали отсутствие ажиотажа культурной Москвы вокруг моей великой персоны. Все прошло прекрасно, а затем еще и послеконцертные легкие водочные посиделки окончательно отполировали мою шершавую душу.



На следующий день я решил нанести несколько визитов.
Сначала я съездил в Союз писателей России и навестил секретаря правления Володю Бондаренко. Прямо в его кабинете мы приговорили к гибели бутылочку пятизвездочного коньяка, закусывая израильскими сухариками. Затем празднество переместилось в знаменитый ресторан ЦДЛ. По дороге мы прихватили поэта Андрея Галамагу, моего знакомого по лондонскому Турниру. Конечно, это был уже не тот ЦДЛ, что раньше, большая часть помещений сдавалась в аренду каким-то организациям, при входе никто не проверял билеты Союза писателей, внутри было пусто, и только наши голоса разгоняли тишину. Я полюбовался стенами с автографами великих, выслушал истории, связанные с разными залами ЦДЛ и поднял тост за поэзию. А затем неоднократно его повторил.
Вечер продолжился в гостях у Марка Фрейдкина, куда я и Юра Берштейн прибыли вечером. Мы беседовали до полуночи, при этом ушла в небытие уже третья для меня бутылка коньяка. Марк – такой человек, что с ним говорить интересно всегда. Грустный, неважно себя чувствовавший, он периодически расцветал замечательной улыбкой, что помогало беседе не превратиться в нудный пьяный монолог кого-либо из нас. Забегая вперед, я хочу сказать, что с неимоверным кайфом читаю сейчас подаренную Марком новую книгу. В книге он такой же, как в беседах – никаким ерничанием и раблезианским цинизмом он не может задрапировать нежность, доброту и ранимость. Вышучивая свою личность, он с каждым словом или строкой становится все мудрее и мудрее. И все незащищеннее. Закручивая предложение, наполняя его французскими фразами безо всякого перевода (умный читатель разберется, а для других он не пишет), вставляя вразброс жемчужины ненормативной лексики, употребляя напропалую слова вроде «амбивалентность» или «инвектива» вперемешку с «хуй» или «жопа», он заставляет меня, как читателя, просто мурлыкать от удовольствия, плавая в этом кипящем водоеме. Чего стоит хотя бы его надпись на подаренной мне книге: «Мише Сиперу, чтобы его детям было что продавать после его смерти»! Уже среди ночи, видя сквозь табачный туман усталость хозяина, мы откланялись.

Все наступившее утро мы пили пиво с еще одним бывшим тагильчанином Володей Либенсоном на берегу какого-то озера в Выхино. А вечером я стоял на малой сцене бард-кафе «Гнездо глухаря», где произошел концерт-экспромт. Я читал стихи, а великий исполнитель Леша Брунов пел песни различных бардов. Так как заранее мы ничего не репетировали, то концерт имел слегка разлохмаченную внешность с налетом тихого раздолбайства, что придавало выступлению особый шарм. Периодически после прочтения мною очередной группы виршей Леша задумывался и с уважением говорил: «После таких стихов я спою другую песню, а не ту, что хотел…» Надо учесть, что до концерта он моих стихов почти не читал, поэтому его идея совместного концерта носила облик благородного безумства.



И был вечер, и была ночь. А утром я улетел в Самару.

В Самаре нас ждал автобус. Я говорю «нас», потому что в самолете обнаружилась агентша германского империализма Татьяна Синицына, а в прилетевшем еще через час самолете – Борис Бурда, Алик Мирзаян и вышеупомянутый Леша Брунов. Час тряски по каким-то немыслимым дорогам – и вот мы на поляне великого Грушинского!

Все дальнейшее словотворчество будет очень личным, пристрастным и необъективным. Пять дней Грушинки прошли для меня под знаком поросячьего восторга. Как говорится в телерекламе какого-то продукта: «Тот самый вкус!» Конечно, тот, да не совсем. Грушинка причесалась, подтянулась и организовалась, если сравнивать с 1990 годом. Пять громадных сцен с прекрасной аппаратурой работали непрерывно, программы выступлений были выстроены по минутам, шли конкурсы, концерты гостей, представления клубов. Песни сменялись стихами, стихи – песнями. Для любителей ритм-энд-бард выступали Андрей Козловский, Григорий Данской, дуэт «Зеленая лампа», для поклонников традиционной авторской песни – Мирзаян, Качанова, Дудкина, Мищуки, Бурда, Киреев, Старченков, Синицына, Кинер, Цитриняк, Вольдман, Чебоксарова, Богданов, Старцев, Панюшкин, Брунов, для тех, кто хотел бы окунуться в атмосферу 60-70 годов – Борис Полоскин, Альфред Тальковский и Владимир Туриянский. Ну, и я, конечно, старался борозды не портить – выступал трижды в день на разных сценах. Между сценами бродил, как в открытом космосе, Георгий Михайлович Гречко. Он послушал мое выступление, сказал какой-то неформальный комплимент, за что получил в подарок книжку.



Я встретил на поляне фестиваля такое количество давних знакомых, из общения с которыми я выпал почти 20 лет назад, что просто все начало сливаться в один цветной звучащий круговорот. Я никогда не считал себя чрезмерно сентиментальным человеком, но, услышав со сцены песню Коли Старченкова, посвященную мне, а затем в исполнении дуэта «Зеленая лампа» одноименную песню, я немного завибрировал и захлюпал. «Помнят ведь! Поют ведь» - крутилось в голове. В промежутках между выступлениями, беседами и возлияниями я успел дважды дать интервью каким-то телеканалам и один раз - "Новой газете" в лице ее представителя Володи Мозгового (тут, понятно, без протекции не обошлось, так как Володя - мой старинный товарищ).

Большую часть свободного времени я проводил за гостеприимным столом у великого высоцко-окуджаво-галичеведа Андрея Крылова. Там был центр, вокруг которого крутились все интересные личности фестиваля. То приходит почти олигарх Сергей Махов и приносит охапку виски, коньяков и прочих джинов (на что Володя Туриянский с восторгом воскликнул: «Да тут на три белые горячки!»), то на столе возникает большой таз, полный горячих вареных раков, то вдруг начинается турнир по домино, длящийся часами. Если учесть, что стол стоял практически напротив одной из главных сцен и все можно было видеть и слышать, не вставая, то ценность этого места была безоговорочной. Как-то раз приходит веселая Лида Чебоксарова и рассказывает прелестную историю о том, как только что к ней подошел мужик и сказал: «Лида, вы прекрасно поете! Хоть с виду вы маленькая и неприглядная, но за ваше пение я готов лечь у ваших ног!» С этого момента слова «маленькая и неприглядная» стали нашим постоянным запевом при виде Лидки. То неожиданно в вечернем полумраке ко мне подходит какой-то покачивающийся пассажир и говорит: «Привет!» Я вежливо отвечаю тем же. Он напрягает остатки речевого аппарата: «А где Валера?» Абсолютно не понимая о ком речь, я тем не менее не раздумывая отвечаю: «Где-то у сцены бродит.» Тогда вопрошающий решается на контрольный выстрел: «А почему Сергеев перестал с вами выступать?» Тут до меня доходит, что он с развинтившейся от алкоголя оптикой принял меня за Вадика Мищука. Я, естественно, начинаю импровизировать: «А чего Сергееву с нами выступать? Он всенародно известный, а мы так, погулять вышли…» Мужик согласно кивает и растворяется во мраке. Тут приходят Мищуки, и я бросаюсь на шею Вадику с криком: «Брат-близнец!!!» Затем Лида Чебоксарова грустно спрашивает (в четыре утра, между прочим): «Мишка, почему вокруг одни унылые говны?», на что я оптимистически отвечаю: «Ты не права. Посмотри на меня – я, например, очень веселое говно…»

Мы с Борей Бурдой судили кулинарный конкурс. Неожиданно для себя я обнаружил, что одна из команд-конкурсантов – это давние мои знакомые из Нижнетагильского турклуба. Вот объятий-то было… Я всеми силами старался быть объективным и высказал свое мнение лишь после того, как остальные члены жюри отдали свои голоса моим землякам. А грибной суп, что они сотворили, я ел в порциях, абсолютно излишних для судейства, и до тех пор, пока он не кончился.



Конечно, очень весомую попытку завалить фестиваль сделала погода. Периодически холодало и начинался дождь. Дорожки заполнялись грязью и начинали сексуально чавкать. Особенно мне запомнилось жюрение 2-го тура, когда мы сидели под узким тентом, а с двух сторон на нас валилась вода. Но, хлюпая носами, мы мужественно провели второй тур и побежали греться подарками Сергея Махова.

Алик Мирзаян периодически читал лекции, основанные на его теории о языке. Он сводил воедино русский, немецкий, иврит, латынь, санскрит и еще десяток мертвых и едва живых языков и показывал взаимосвязь между словами. Все это было интересно, но носило оттенок какого-то шаманства. Я не воспринимал всерьез его теорию, но вида не показывал. Наоборот, я решил внести свою лепту. Доверительно глядя Алику в глаза, я сказал: « А знаешь ли ты, что распад Груши на две части был предрешен еще тысячелетия назад? Как только для фестиваля было избрано такое название, как древнее предсказание начало действовать?» Алик с подозрением посмотрел в мои совершенно честные глаза и спросил: «Это как?» «Очень просто!» - сказал я с энтузиазмом: «На самом древнем из существующих языков, то-есть, на иврите «грушА» - это «разведенная». Так что против твоей теории не попрешь!» Алик сначала посмеялся, но потом вдруг стал серьезным и что-то записал на бумажку. А что, я ведь был прав. «Груша» - действительно на иврите «разведенная». Пусть теперь Алик разовьет мою концепцию в более наукообразную форму – и пора бежать за Нобелевкой.

Мой фотоаппарат, честно служивший мне при свете дня, на ночных съемках буксовал. Штатива у меня не было, а длина автоматической выдержки при ночной съемке не позволяла удержать аппарат на одном месте. Снимки получались размытыми. Но я лелеял надежду на великого фотографа Лешу Гольянова, бродившего с таким фаллическим объективом, что снимки получались что днем, что ночью одинаково качественными.  И не ошибся – присланные им снимки показались Джокондой по сравнению с моей наскальной живописью.

Я от души (и застольно) пообщался с Мишей Трегером. Миша пел песни, а я читал стихи, и мы оба остались друг другом довольны. Внешне Миша был похож на Белоснежку и всех семь гномов одновременно.  Как мне показалось, екатеринбуржцы, за чьим столом мы этот сейшн проделали, остались тоже удовлетворены.


Наступил главный вечер фестиваля – концерт на Гитаре. Дождь усилился, взяв на помощь мерзкий холодный ветер. Чтобы попасть на другой берег озера, где должен состояться концерт, надо было или обойти его, как делали все или переплыть озеро на плоту, как положено участнику концерта и вообще VIP. Мы подошли компанией к берегу. Возле пристани болтался на волнах низкий мокрый, скользкий плотик. Попасть на него можно было только прыгнув с пристани на метр вниз. Я это совершил, поражаясь в душе своему мужеству. Плот заскакал по воде, пытаясь повторить известную забаву «Гибель Титаника». Вслед за мной прыгнуло еще несколько человек. «Хватит!» - провозгласил Харон и, перебирая канат, повлек нас к противоположному берегу. Вокруг плескалась темная вода, сверху лил дождь, под ногами бился канат, пытаясь отыскать жертву для последующего полета во тьму, плотик качался и крутился. На приближавшуюся пристань надо было забираться на метровую высоту, но плот, как основа для отталкивания не котировался совсем. Он отъезжал, наклонялся и вообще вел себя, как последняя сволочь. Нам помогли дюжие парни в десантной форме, стоявшие на пристани. Они, абсолютно не напрягаясь, выдернули всех пассажиров на мокрые доски причала. Плот, показавший свою несостоятельность, загнали под причал, и в путь за остальными участниками концерта вышел другой плот, уже пристойных размеров и подходивший к пристани на ее уровне. Я сказал своим соратникам по плаванью, что это было мое самое сильное ощущение со времени Второй ливанской войны. А дождь все шел и шел, не спотыкаясь…
 


Концерт начался под проливным ливнем, но, как только отпел свой «Изгиб гитары» народный артист России Олег Григорьевич Митяев, как дождь прекратился и больше нас не тревожил. Есть легенда, что Митяев каждый раз попадает на Гитаре под раздачу, на него льет дождь, прекращаясь сразу после его ухода со сцены. Говорят, что это делает с небес Юрий Визбор в отместку за то, как Олег исполнил его песни… Концерт пошел слаженно и сильно. Мужественная Гора, собравшаяся, невзирая на грязь, холод и слякоть, реагировала на выступления мощно и ярко. Блистали фонарики, раздавались овации и крики «Браво!»

Сначала прошел заключительный тур конкурса, а когда жюри удалилось на совещание (интересный штамп. Почему жюри всегда удаляется, а не уходит, отходит, уезжает, сваливает и т.д?), то начался концерт гостей. Подошла моя очередь, и я обнаружил, что самое начало трапа, ведущего на Гитару скрыто тьмой, т.к. прямо в глаза светили какие-то дебильные синие прожектора. Было непонятно, иду я на Гитару или прямо в озеро. Я в ужасе гаркнул: «Не вижу ничего!», и сходившая с Гитары на берег Лида Чебоксарова за руку втянула меня на трап, проведя через начальную мертвую зону. Лидушка, спасибо! Я тебе тоже когда-нибудь жизнь спасу… Выступление прошло хорошо, Гора приветствовала меня ревом, фонарями и аплодисментами. Жизнь удалась, черт возьми!



Но не одними лаврами был увенчан мой путь по сценам фестиваля - одно мое выступление было совершенно провальным. Но иным оно и не могло быть. Прав был Владимир Семенович: «Не надо подходить к чужим столам и отзываться, если окликают…» Меня пригласили выступить на сцене «Междуречье». Приглашающая, необыкновенно красивая девушка с пламенно-рыжими волосами сказала: «У нас сцене большое разнообразие жанров. Поэзия тоже приветствуется.» Глядя в ее прелестные глаза, я немедленно согласился. Около сцены сидело большое количество юных созданий. Каждый в одной руке сжимал банку пива, в другой – подругу. Меня попросили выступать в течение получаса. Я сразу отмел это предложение, видя публику и представляя ее отношение к стихам. «10 минут вполне будет достаточно!» - заявил я и пошел на сцену. Прочтенное серьезное стихотворение не вызвало в публике вообще никакой реакции. Тогда я перешел на шуточные. Толпа немного оживилась. Мне зааплодировали аж человек пять. Но как только я прочел стих о своих бедствиях 1 апреля, когда все надо мной шутят и издеваются, закончив стих строкой: «Мне бы «узи» с магазином, я б им, сукам, пошутил!» из толпы раздался крик: «Хватит срать на русский народ!!!» Я опешил и вопросил: «Интересно, из чего вы сделали такой странный вывод?» Тот же голос ответил: «А у тебя там про «узи» говорится. А из этого еврейского автомата вы наших русских парней валите!» И тут толпа откликнулась овацией говорившему. Какое-то безумие было разлито в воздухе. Ощутив в себе омерзение, я сошел со сцены, прервав выступление, подошел к рыжей очаровательнице и извинился, сказав, что на помойках не выступаю. И ушел.
У меня, как у иностранного подданного, были сомнения по поводу моей законности пребывания на поляне. Насколько я слышал краем уха, приезжая в города России, иностранец должен проходить какую-то регистрацию. В Москве-то я зарегистрировался, а вот в Самаре надо ли? А вдруг при обратном вылете из Самары строгий неулыбчивый человек в форме спросит: «Где ты, сука, был пять дней? Шпионил?» Но потом я вспомнил салтыково-щедринское «Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения" и решил на это дело забить. И правильно поступил. Никого моя регистрация не заинтересовала.

Я бы мог еще многое описывать (и впоследствии опишу), но мне бы хотелось от размышлений о своем беге по полянам и сценам Грушинского перейти к скромному анализу своих ощущений. Да, Грушинский изменился. Стало привычным для СМИ говорить о «коммерциализации» фестиваля. Что означает эта фраза, я не понимаю. То, что на фестивале появились платные столовые, туалеты, торговые палатки? А это разве плохо? Не хочешь платить 10 рублей за чистый туалет – иди бесплатно в грязный, которых тоже на поляне немало. Не хочешь платить за шашлык с пивом – готовь сам у костра. Никаких обязательных поборов на фестивале не было. Всему была альтернатива. Если наличие рынка сувениров, палаток с дисками, едой и питьем называется коммерциализацией – то я за нее.



Поляна была электрифицирована, на десятках деревьев были розетки. Я надеюсь, что в будущем прямо с поляны можно будет также заходить в интернет и слать отчеты. Что же касается лагеря гостей фестиваля, то у меня просто нет слов. Двухместные домики, в крайнем случае – двухкомнатные палатки с чистым бельем, матрацами и одеялами, прекрасный блестящий туалет с душем, главным недостатком которого было периодическое отсутствие горячей воды. Но это вполне устранимый недостаток, нес па? А стол для чаепития, за которым и проходило почти все общение по утрам? А выложенные плитками дорожки, что было особенно ценно при ливне? Конечно, столовая, где мы трижды в день питались, напомнила о худших днях советского общепита. Желудок не обманешь, и он взбунтовался. Хорошо, что вокруг была масса друзей из Екатеринбурга, Тагила, Челябинска, где я периодически столовался. И уж конечно же – лагерь Андрея Крылова, кормивший и поивший меня как физической пищей, так и духовной.
О конкурсе я могу сказать только то, что выступающие были РАЗНЫМИ, что является показателем богатства авторской песни. Был спор в жюри - давать три лауреатства или шесть, оба этих мнения одинаково хорошо аргументировались. Мне кажется, что это непринципиально. Если расширить число лауреатов до шести за счет участников с более низким уровнем, то это излишне, а если приходится констатировать, что все шесть человек достойны первых мест, то почему бы не присудить лауреатство им всем?

Меня поразила абсолютно четкая организация выступлений. На моем персональном бейджике была напечатана программа всех моих выходов на сцены фестиваля с указанием номера сцены и времени выхода. И если там было сказано: «Сцена 3, 14-40», то я мог быть полностью уверен, что ровно в 14-40 я буду стоять на третьей сцене. Я понимаю, насколько непросто было сделать подобное, т.к сам когда-то организовывал фестиваль в Нижнем Тагиле с неизмеримо меньшим числом участников и с одной сценой, где бардак в расписании выступлений просто правил бал.

Конечно, фестиваль является срезом со всей страны, и не стоит удивляться наличию гопоты с пьяными мордами, купающимися в море пива, разбавленного матом. Но для подобных личностей (точнее, против них) на поляне расположилась тьма милиционеров и охранников. Я не слышал о каких-либо инцидентах, видимо, все гасилось в зародыше, даже если и возникало. Единственная кража, произошедшая у моих знакомых – это пропажа любимой кружки Андрюши Крылова. Но тут уж, видимо, кто-то из поклонниц постарался…

Оля Качанова предложила мне принять участие в жюри Грушинского интернет-конкурса, и я, разумеется, согласился. Я понимаю, что это будет непросто, но не згинела польска, и сил вполне хватит. А на следующий год меня опять пригласили на фестиваль. И я обязательно поеду. Как говорил классик: «Иссушаемый любовью к Независимому Театру, прикованный теперь к нему, как жук к пробке, я вечерами ходил на спектакли.»

Обратная дорога была сплошной дремой. При регистрации в Самаре, обнаружив перевес в несколько килограммов, я решил, что придется платить. Но из двух регистраторш, молодой и пожилой, я выбрал пожилую, резонно рассудив, что молодая блюдет законы с большим рвением и юношеским задором. И не ошибся. Слегка пожурив меня за перевес, глядя на мой перевернутый вверх тормашками паспорт, она вписала мне 20 кг и дала место возле запасного выхода, где между рядами полтора метра расстояния, где можно сладко вытянуть ноги, а не биться подбородком о колени. Слава работникам аэропорта Курумоч!!! Слава!!!!

В Москве я купил килограммовый шмат украинского сала (исключительно для смазки сапог). А было это так. Перед отъездом я зашел на рынок в Коньково. Хотелось купить сушеных белых грибов. Как я ни искал, таковых там не находилось. Были маринованные, соленые или мороженные. Я подошел к прилавку, где тараторили между собой две полные (не толстые, а именно полные. Пампушки эдакие.) хохлушки. На витрине лежало белоснежное сало, толщины эдак 10-12 см. Я попросил отрезать для меня кусок. Румяная продавщица отхватила почти килограммовый шмат. Мне кусок показался маленьким, и я попросил отрезать еще кусок. Дщерь Украины тут же выполнила просьбу. "От щас я вам заверну, шобы не испачкать ничехо" - смачно балакала она. Я попросил завернуть сильнее, ибо везу я этот продукт в жаркий климат, и, пока я доеду до дома, он может начать сочиться в чемодане на неповинные вещи. Она поинтересовалась, куда это я намерен везти ее товар. Я сказал:"В Израиль". Хохлушка засуетилась и заохала:"Так шо ж вы два куска берете? Це ж некрасиво! Давайте я вам от с тохо шмату отрежу один большой кусок. А то перед явреями неудобно..." И быстро и аккуратно отхватила красивый большой белый кусок.  "Це совсем друге дило! Завжды покупайте у мени!" И весело улыбнулась, напоминая кадр из "Кубанских казаков"... 

Отягощенный даром Украины, я полетел домой. В «боинге» было человек пятнадцать. Поэтому я выбрал себе тройку кресел, поднял поручни, лег и уснул. И проснулся уже в Бен Гурионе. Через полтора часа я всходил на веранду своего домика в кибуце, встречаемый радостным мявом двух кошек и счастливым потявкиванием соседской собаки. Круиз завершен. Я дома! Лехаим, бояре!


 


 



 1. Автор: Глагол от 11.07.2009 23:22:13
Душевно, Миш!


 2. Автор: Мишаня от 13.07.2009 20:21:56
Да, я бы тоже тряхнул стариной, милое место. Помнится 95-й год. Хорошо ты всё это описал.


 3. Автор: Osoba от 14.07.2009 13:54:31

Зачиталась! Бывает же!! Спасибо. Захватывающе и талантливо, а главное - личностное такое. Очень приятно.




 4. Автор: Lyalya от 16.07.2009 12:51:55
Ах, Миша, если бы Вы знали с каким удовольствием узнавания я читала Ваши Грушинские впечатления!! Ну, и завидовала тоже, и хотела бы повидать воотчию, и послушать. Вот, например, Ваш прикольный приятель Брунов, не далеее как месяц назад давал концерт в городке Бризбан. И концерт его носил все тот же облик благородного безумства. В другой раз приезжайте вместе - выпить у нас много хорошего и разного, а грибы я замариную.


 5. Автор: сахкан от 26.07.2009 13:47:31
Эх, жаль меня там не было... А ты молодец: старательный и трудолюбивый (о таланте ты и сам знаешь)